28.
Утро началось с непривычной роскоши — сознательного неповиновения. Когда за окном ещё только занимался рассвет, и в логове стояла та тихая, предрассветная гроза, которая обычно была сигналом для Ризе спускаться в подвал, она просто перевернулась на другой бок и натянула одеяло на голову. Мысль о Гилле и Фейтане была далекой и размытой, как сквозь толстое стекло. Сегодня её мир ограничивался мягкостью подушки и тёплым одеялом.
Когда она наконец проснулась, в логове уже царила жизнь. Она приняла душ, медленно, не торопясь, и направилась в общий зал. Воздух пах кофе и свежей выпечкой, которую Шизуко иногда покупала в городе.
Мачи и Шизуко сидели на диване. Мачи что-то чертила на листке бумаги, а Шизуко, по своему обыкновению, чистила яблоко, доводя кожуру до идеальной, непрерывной спирали. Ризе присела рядом с ними, вложившись в расслабленную позу.
«А ты сегодня жива и свежа, — без предисловий заметила Мачи, не отрываясь от своего чертежа. — Уже отрастила новую кожу после вчерашнего «урока» Фейтана?»
Ризе лишь покачала головой, с наслаждением отпивая глоток горячего чая.
«Нет. Сегодня у меня выходной. От всего.»
Шизуко перевела на неё свой спокойный, аналитический взгляд, но ничего не сказала. Мачи хмыкнула, явно довольная этим развитием событий.
Именно в этот момент Ризе почувствовала на себе взгляд. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Гилой. Та сидела напротив, и во всём её существе читалось торжество. Её ядовито-зелёные глаза сияли высокомерным блеском победителя, который даже не утруждает себя скрывать свою радость. Молчаливый диалог был красноречивее любых слов: «Смотрите на неё. Сломалась и сдалась. Я осталась его единственным учеником». Ризе ответила ей абсолютно пустым, безразличным взглядом и вернулась к своему чаю. Реакции не последовало, и на лице Гилы мелькнула лёгкая тень раздражения.
Внезапно в зал вошёл Фейтан.
Он не искал никого. Он просто вошёл, и его присутствие, как всегда, немедленно изменило атмосферу в комнате, сделав её плотнее, острее. Его взгляд, скользнув по присутствующим, на секунду задержался на Ризе. Не на Гиле, которая тут же выпрямилась, ожидая внимания, а именно на ней.
Он не стал что-то выяснять при всех. Не стал кричать. Он просто произнёс ровным, не терпящим возражений тоном:
«Ризе. Зайди в мою комнату. На разговор.»
И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел.
У девушки не было выбора. Отказ или промедление сейчас означали бы уже не бунт, а трусость. Она медленно, но уверенно поднялась и последовала за ним, чувствуя на спине колющий взгляд Гилы и более тяжёлые, оценивающие взгляды Мачи и Шизуко.
Его комната была такой же, как и он сам — аскетичной, лишённой лишних деталей и дышащей холодом. Воздух в ней был густым и гнетущим, насыщенным аурой его Нэн, которая, казалось, впитывала весь свет и звук.
Фейтан стоял у стола, спиной к ней, когда она вошла.
«Где ты была сегодня?» — спросил он, не оборачиваясь. Его голос был низким и ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как у натянутой струны.
Ризе не стала оправдываться или юлить. Её собственный голос прозвучал удивительно спокойно.
«Там, где и должна была быть. В кровати.»
Он медленно повернулся. Его брови были сведены. В его глазах не было гнева. Было нечто более странное — раздражённое недоумение.
«Так и собираешься играться в обидки?»
Слово «обидки», произнесённое им, прозвучало так же нелепо и оскорбительно, как если бы он заговорил о куклах и бантиках. Ризе чуть не фыркнула. Обидки?
«Гила — вещь на три недели, — продолжил он, его взгляд стал тяжёлым и изучающим. — А ты — вещь навсегда. Я ещё успею с тобой наиграться.»
И это стало последней каплей. Эта формулировка, этот взгляд на неё как на инструмент, который можно отложить в сторону, а потом снова достать, когда заблагорассудится. Внутри что-то щёлкнуло. Страх, который всегда сидел в ней глубоко-глубоко, испарился, сгорел в одно мгновение, оставив после лишь пепел безразличия.
«Я не вещь, — её голос стал сухим и плоским, как лезвие ножа. — Играйся с этой вещью, пока не износится. А я наблюдать за этим не намерена.»
Она видела, как сузились его зрачки. Её слова достигли цели.
«То есть ты бросаешь наши тренировки из-за подобной чуши? — в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной рассудительности. — Это тебе Мачи внушила, что я должен всё твоё время проводить с тобой?»
Ризе посмотрела на него так, как смотрят на последнего идиота. С холодным, безжалостным презрением.
«Фейтан, мне не нужна Мачи, чтобы понять, что я тебе больше неинтересна. А пытать себя ожиданием я не собираюсь.»
Он резко, почти порывисто встал со стула. Его тень накрыла её.
«Ризе, я сочту это за конец. Ты предаешь наши тренировки из-за собственных чувств?»
Но её больше нельзя было задеть этим. Она даже не пошевелилась, лишь безразлично нахмурилась.
«Я тебя не предала. Я тебя просто отпустила.»
И, не дожидаясь его ответа, развернулась и вышла из комнаты, оставив его в одиночестве. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Впервые за всё время она ушла от него первой. И впервые она не ждала, не боялась последствий. Потому что её больше ничего от него не связывало.
Дверь в комнату Ризе закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Она стояла, прислонившись к дереву, и слушала, как в ушах стучит кровь. Не страх, нет. Горячая, жилистая ярость и горькое чувство освобождения. Она сказала ему всё. Выпустила наружу всю накопившуюся боль, обиду и разочарование.
«Я тебя просто отпустила».
Эти слова висели в воздухе её комнаты, как дым после выстрела. Она ждала. Ждала, что дверь с грохотом распахнётся, что он ворвётся с лицом, искажённым холодной яростью, что её ждёт новая, самая жестокая из всех пыток за неповиновение.
Но ничего не произошло.
Тишина в коридоре была оглушительной. Прошло пять минут, десять... полчаса. Её сердцебиение постепенно успокоилось, сменившись тяжёлым, гнетущим недоумением. Он просто... принял это? Смирился?
Внезапно её нос уловил слабый, едва заметный запах дыма. Не едкий запах горения, а тонкий, почти изысканный аромат дорогого табака. Он струился из-под двери. Ризе медленно подошла и приоткрыла её.
В коридоре, прислонившись к стене напротив, стоял Фейтан. Он курил длинную, тонкую трубку, его лицо было скрыто в тени. Он не смотрел на её дверь. Он смотрел в пустоту, и его поза была... задумчивой. Это было куда страшнее, чем любая его ярость.
Он почувствовал её взгляд и медленно повернул голову. Глаза в полумраке сверкали тусклым агатом.
«Ты ошиблась,» — произнёс он тихо. Дым выдохнул тонкой струйкой, растворившись в воздухе. Его голос был лишён привычной насмешки или гнева. В нём была усталая, почти клиническая констатация. «Ты решила, что это был выбор. Между тобой и ею. Между вниманием и безразличием.»
Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, не приближаясь, но сокращая дистанцию.
«Я не садовник, чтобы лелеять каждый бутон. Я кузнец. Я беру металл и закаляю его в огне. Иногда я бросаю в горн один слиток, иногда — два. Чтобы они оттачивали друг о друга острия. Ты видишь в этом пренебрежение. Я вижу в этом процесс.»
Фейтан снова затянулся.
«Ты сказала, что отпустила меня. Глупость. Ты никого не отпускала. Ты просто отказалась от своей закалки. Решила, что быть сырым, неотёсанным куском металла — это достойный выбор для Паука.»
Он наконец посмотрел на неё прямо. И в его взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь холодная, безжалостная ясность.
«Твои чувства — это слабость, которую я пытался выжечь. Оказалось, ты сама решила лелеять её в себе. «Обидка»... — он произнёс это слово с таким презрением, что Ризе почувствовала, как сжимается желудок. — Это топливо для слабых. Сильные используют ярость. А ты выбрала обиду. И тем самым сделала свой выбор.»
Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо последнюю фразу, и она прозвучала как приговор:
«Тренировки отменены. Не потому, что ты мне «неинтересна». А потому, что ты добровольно скатилась в категорию бесполезного инструмента. Поздравляю. Ты добилась того, чего хотела. Теперь ты просто ещё одна девушка в логове. Надейся, что в день операции от тебя не потребуется ничего, кроме умения заправлять постель.»
И он ушёл. Не хлопнув дверью, не повысив голоса. Он просто растворился в полумраке коридора, оставив за собой лишь горьковатый запах табака и ледяное, всепроникающее чувство пустоты.
Его слова вонзились глубже любого лезвия. Он не стал её ломать. Он просто... переклассифицировал. Снизил её статус. И это было больнее, чем любая пытка в подвале. Она добилась своего — он оставил её в покое. Но эта «победа» пахла не свободой, а пеплом.
Теперь ей предстояло жить с этим. Смотреть в глаза Гиле, которая чувствовала бы свою победу. Смотреть в глаза Мачи и Шизуко, которые, возможно, понимали бы её, но не могли изменить решения Фейтана. И самое главное — жить с осознанием, что её место в стае, которое она так отчаянно пыталась завоевать, снова стало зыбким и неопределённым.
Она хотела быть сильной? Она только что доказала ему, что сильной быть не хочет. Она хочет, чтобы с ней нянчились.
И этот осадок был горше самой горькой обиды.
Дым от его трубки рассеялся, а гнетущая тишина, которую он оставил после себя, осталась. Она впиталась в стены, в пол, в самый воздух комнаты Ризе. Слова Фейтана висели в пространстве, словно отравленные кинжалы, вонзившиеся в дерево: «...бесполезный инструмент... Надейся, что от тебя не потребуется ничего, кроме умения заправлять постель».
И тут её осенило. Острая, почти физическая боль от осознания.
У неё не осталось опоры.
Не было больше того, кто будет насильно разжигать в ней огонь, подливая в её внутренний ад масла страха, боли и желания доказать. Того, чьё безразличие было для неё вызовом, а редкие искры внимания — наградой. Теперь был только холодный пепел.
Ну и ладно.
Мысль прозвучала в её голове с такой ясностью, что она выпрямилась. Если он больше не будет разжигать в ней этот огонь, значит, она будет разжигать его сама. Не для него. Не ради его одобрения. А для себя.
Той же ночью, когда логово погрузилось в сон, а коридоры стали принадлежать призракам и теням, Ризе спустилась в подвал. Холодный, сырой воздух пах старым железом и пылью. Здесь не было Фейтана. Не было его уничижительного взгляда, его леденящих душу комментариев. Была только пустота.
И она начала.
Она не кричала, не ломала кирпичи в ярости. Её движения были тихими, сосредоточенными, почти медитативными. Она отрабатывала удары с воображаемым противником — с той самой пустотой, что теперь жила у неё внутри. Каждый удар, каждый блок, каждый выброс ауры был вызовом. Вызовом Фейтану, который считал её сломленной. Вызовом Гиле, которая торжествовала. Вызовом самой себе — той слабой девушке, которая когда-то позволила обиде взять верх над яростью.
Она тренировала Нэн до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до того момента, когда сознание начинало уплывать. Она заставляла себя подниматься и делать ещё один подход, ещё один выпад. Без его приказа. Без его угроз. По собственной воле.
И всё же, в редкие минуты передышки, когда она садилась на холодный пол, прислонившись к стене, её накрывало. Давящее, всепоглощающее чувство пустоты. Оно подступало к горлу холодным комом. Он действительно выбросил её из своего мира без сожалений. Он не видел в ней девушку, личность, человека со своими страхами и болью. Он видел инструмент. И, как любой мастер, отложил в сторону тот, что посчитал бракованным.
Но именно в этот момент, глотая подступающие к глазам предательские слёзы, она сжимала кулаки до хруста в костяшках.
Нет.
Он не заслуживал её слёз. Он не заслуживал её обиды. Единственное, что он заслуживал, — это доказательство того, насколько он ошибался.
Она поднялась на ноги, её дыхание выровнялось. Она поняла самую главную истину. Все эти месяцы адских тренировок, вся эта боль — они не должны были доказать Фейтану её силу. Они должны были доказать эту силу ей самой. А он был лишь... катализатором. Грубым, безжалостным, но эффективным. Теперь катализатор исчез. И реакция должна была продолжаться самостоятельно.
Она больше не была «вещью» Фейтана. Она была своим собственным проектом. Своим собственным кузнецом и своим собственным металлом.
И когда на следующее утро она встретила в зале Гилу, её взгляд был не пустым и не обиженным. Он был спокойным и твёрдым. В нём читалась усталость от ночной тренировки, но также и непоколебимая решимость.
Фейтан мог игнорировать её. Гила могла торжествовать. Мир мог рухнуть.
Но Ризе Рьюсей больше не нуждалась ни в чьём одобрении, чтобы становиться сильнее. Она нашла единственную и самую надежную опору — саму себя. И это делало её опаснее, чем когда-либо прежде.