Экстаз.

Глубокий ангар поглотил их, превратив пространство в сюрреалистичный ад из ржавого металла и ядовитого марева. Газ, невидимый и без запаха, был самым коварным противником из всех, с кем они сталкивались. Он не обжигал глаза, не вызывал спазмов в горле. Он просто впитывался в легкие с каждым выдохом и вдохом, беззвучно и методично разъедая альвеолы изнутри, превращая жизненный воздух в орудие медленной казни.

Ризе шла за Фейтаном, стараясь повторять его движения, дышать в том же ритме, но ее тело, еще не до конца оправившееся от недавнего истощения, предало ее первой. Сначала это был лишь легкий спазм где-то глубоко в груди, заставивший ее сбиться с шага. Потом — волна огненной боли, пронзившая легкие, как раскаленная спица. Она попыталась сглотнуть, но горло заполнила соленая, металлическая жидкость. Мир поплыл перед глазами, ноги стали ватными, и она начала оседать на холодный, замасленный бетон.

Но падения не случилось. Железная хватка подхватила ее под мышки, не дав упасть. Фейтан держал ее, почти неся на себе. Его лицо, обычно маска ледяного спокойствия, в клубящемся тумане было искажено не болью, а холодной, кипящей яростью от собственного бессилия. Он тащил ее за собой, но куда? Газ сгущался, превращаясь в непроглядную белую стену. Ни окон, ни дверей, ни силуэтов других Пауков. Только гулкая, зловещая пустота и неумолимый яд, проникающий в самое нутро.

«Ф-Фей...» — ее голос сорвался в хриплый, булькающий шепот. Она кашлянула, и на ее ладонь брызнула алая, пенистая кровь. Она зажала нос и рот трясущейся рукой, пытаясь остановить отраву, но было поздно. Тело парализовала странная слабость, становясь тяжелым и чужим. — «Оставь... меня... Газ... смертельный... Беги...»

Он не отвечал. Его пальцы лишь впились в ее плечо так, что кости хрустнули. Он вглядывался в белую пелену, пытаясь найти хоть малейший просвет, почувствовать знакомые всплески ауры Шизуко или Мачи. Но ничего. Абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь ее хриплым, прерывистым дыханием. Идеальная, безмолвная ловушка.

И тогда, когда отчаяние начало леденящими щупальцами сжимать его сердце, он увидел это. Не дверь, не проход. Слабый, размытый, едва уловимый луч дневного света, пробивавшийся сквозь пелену где-то справа, в самом углу ангара. Щель. Технический лаз для обслуживания, небольшая аварийная дверь, которую кто-то забыл или не успел закрыть наглухо. Чудо, рожденное из чьей-то халатности.

На последних остатках силы, на адреналине, который жг ему кровь, он рванул к этому лучу. Он врезался в металлическую панель плечом, почувствовав, как поддается хлипкий замок. Еще один удар — и он вывалился наружу, на руки, прижимая к себе ее безвольное, похолодевшее тело. Они оказались на заброшенном пустыре с другой стороны комплекса. Никого. Пауки либо прорвались глубже, либо вели бой на главном выходе.

Ризе была еще жива. Ее грудь слабо вздымалась, но каждый вдох был хриплым, клокочущим, а из уголка рта стекала струйка алой крови. Она была бледной, как полотно, и ее глаза были закрыты.

В тот миг в Фейтане что-то окончательно и бесповоротно переломилось. Все, к чему он стремился всю свою жизнь — абсолютная сила, тотальный контроль, холодная победа — в одно мгновение обесценилось, рассыпалось в прах. Осталась только одна, простая, животная потребность, заглушающая все остальное: спасти ее. Любой ценой.

Не думая, не рассчитывая, он подхватил ее на руки, прижал к груди, как самое хрупкое и драгоценное сокровище, и побежал. Не в логово, где, возможно, была бы помощь, но и где были бы вопросы, взгляды, потеря драгоценных минут. Он понесся в сторону Йорк-Нью. Его ноги, тренированные годами убийств, несли его с такой скоростью, на какую была способна только слепая паника, смешанная с отчаянной надеждой.

Первая больница, городская, переполненная. Дежурный врач, мельком взглянув на синеющие губы Ризе и на кровь на ее одежде, покачал головой, даже не прикасаясь к ней.
«Отравление неизвестным гематотоксичным агентом. Ткань легких необратимо повреждена. Шансов нет. Сожалею.»

Вторая клиника, более престижная. Врач, уже пожилой и уставший, осмотрел ее с помощью простого Нэн-диагностики. Его вывод был столь же беспощаден, хоть и облечен в вежливые формулировки: «Процесс зашел слишком далеко. Мы можем облегчить страдания, но не более.»

Фейтан, не проронив ни слова, уже разворачивался, чтобы бежать дальше, его глаза горели сумасшедшим огнем. В третьей, частной, засекреченной клинике для богатых и тех, кому нужно скрыть свои раны, его наконец выслушали. Врач, специалист-нен-пользователь с умными, пронзительными глазами, после долгого осмотра тяжело вздохнул.

«Это экстремальный случай, — сказал он, снимая перчатки. — Агент спровоцировал мгновенный некроз легочной ткани. Обычная медицина бессильна. Но есть экспериментальная методика. Использование управляемого Нэн для точечной регенерации на клеточном уровне. Дорого. Очень. И шанс... 50 на 50. Не больше.»

«Сделайте,» — голос Фейтана прозвучал хрипло, но это были не слова, а низкий, рычащий приказ, не терпящий возражений. В тот момент он был готов отдать все деньги Труппы, всю свою долю, свою жизнь, если бы это потребовалось. Деньги для Пауков никогда не были проблемой.

Операция заняла три дня. Семьдесят два часа. Трое суток, которые Фейтан Портор провел, прикованный к жесткому пластиковому стулу в пустом, стерильно-белом коридоре напротив двери в операционную. Он не ел. Не пил. Не спал. Он не отвечал на вопросы медсестер. Он просто сидел, не шевелясь, уставившись в эту дверь, его острый, всегда работающий разум был пуст и нем. Его мир сузился до этой двери. Все его существо, вся его воля были сконцентрированы на одном: чтобы эта дверь открылась и из нее вышел врач с хорошими новостями. Он, никогда не знавший страха, познал его сейчас — леденящий, парализующий ужас потери. Ужас от мысли, что в этом мире может не стать Ризе.

Когда дверь наконец открылась, и врач вышел, его лицо было серым от усталости, но в глазах читалось некое подобие удовлетворения.
«Прошло успешнее, чем мы ожидали, — произнес он, и Фейтан почувствовал, как у него подкашиваются ноги. — Она выживет. Функция легких восстановлена на 85%. Остальное вернется со временем.»

Фейтан выдохнул. Глубокий, долгий выдох, которого он, казалось, ждал все эти трое суток. Волна облегчения была такой всесокрушающей, что он едва устоял, схватившись за подоконник. Врач предупредил, что реабилитация займет много времени. Месяцы. Она будет слабой, ей потребуется покой и уход.

Фейтан лишь кивнул, слова застряли у него в горле. Он не пошел в палату к еще спящей под действием лекарств Ризе. Вместо этого он, как автомат, направился в логово.

Его появление было подобно явлению призрака. Пауки, уже смирившиеся с их гибелью, встретили его молчаливым, ошеломленным изумлением. Он был грязный, в засохшей крови и пыли, его одежда порвана, лицо — исхудавшая маска с впавшими, горящими глазами. На него смотрели, но он не видел никого. Он прошел сквозь общий зал, не отвечая на немые вопросы во взглядах Мачи и Шизуко, зашел в свою комнату, бросил в сумку несколько вещей, и так же молча, не оборачиваясь, покинул логово. Объяснений не будет. Никогда.

Он вернулся в клинику, когда Ризе уже перевели из реанимации в палату. Она была бледной, почти прозрачной, исхудавшей, подключенной к капельницам, но ее глаза были открыты. Они блуждали по потолку, пока не нашли его, стоящего в дверях. И тогда в них вспыхнула слабая, но настоящая искра. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка стоила больше всех побед на свете.

«Врач... все рассказал,» — прошептала она, и ее голос был тихим, как шелест высохших листьев, но он услышал каждое слово. — «Что ты... не оставил меня. Что ты... нашел выход в тумане. И что ты... три дня... ждал здесь.»

Она с трудом протянула к нему дрожащую, исхудавшую руку. Он переступил порог, подошел к кровати и взял ее ладонь в свою. Ее пальцы слабо сжали его, и это слабое рукопожатие было сильнее любого из его ударов.

«Я думала... что я для тебя всего лишь инструмент, — сказала она, и по ее бледным щекам покатились тихие слезы, но это были слезы не боли, а счастья и освобождения. — Орудие, которое можно... выбросить, если оно затупилось. Но теперь я знаю... это неправда. Ты рисковал всем. Для меня. Ты... не бросил меня.»

Ее глаза сияли такой искренней, безграничной благодарностью и чем-то большим, чем просто благодарность, что Фейтан не смог выдержать ее взгляд. Он опустил глаза на их сцепленные руки. Он просто сел рядом на стул, не выпуская ее ладони, и так они просидели несколько часов, в полном молчании, которое было красноречивее любых слов.

Он просидел там все оставшиеся дни, пока ее не выписали. Он помог ей, все еще слабой и неуверенной, дойти до небольшой, светлой квартиры, которую снял на время ее восстановления, вдали от шума и глаз.

И с этого дня он всегда оставался рядом с ней. Но не впереди, как лидер, прокладывающий кровавый путь. И не позади, как тень, наблюдающая за инструментом. Он занял место ровно на шаг сбоку. Всегда готовый поддержать, подставить плечо, но дающий ей пространство дышать, идти своей собственной дорогой, обретать свои собственные силы. Он больше не видел в ней инструмент, проект или «вещь навсегда». Сквозь жестокость тренировок, сквозь боль и яд, он наконец разглядел то, что было перед ним все это время: человека. Хрупкого и сильного, упрямого и преданного, напуганного и бесстрашного. Человека, который стал для него не учеником, а частью самого себя. Человека, которого он, Фейтан Портор, научившийся за всю свою жизнь лишь отнимать, наконец-то научился по-настоящему защищать. И в этом тихом, никому не видимом подвиге, была его величайшая, самая главная победа.