Глава 31
Россия. Особняк Когана. Утро.
Особняк Когана стоял на холме, окружённый старыми соснами. Серый, массивный, с высокими стрельчатыми окнами и коваными воротами, украшенными родовым гербом. Он выглядел как крепость, и был ею — за этими стенами пережили не одно поколение, не одну войну, не одну смену власти.
Алессандро вошёл внутрь без оружия.
Он оставил пистолет в машине, не по требованию охраны — по собственной воле. Это был жест уважения или безумия. Винченцо ждал снаружи, готовые войти через две минуты, если что-то пойдёт не так.
Алессандро шагнул через тяжёлую дубовую дверь. Полы были устланы тёмным паркетом, стены увешаны портретами в массивных рамах — предки Когана смотрели на него холодными, цепкими глазами.
Коган сидел в гостиной у камина, опираясь на трость с набалдашником в виде волчьей головы. Ему было под восемьдесят — морщинистое лицо, седые волосы, руки в старческих пятнах. Но глаза... глаза оставались острыми.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал Коган, не поворачивая головы. — Садись.
Алессандро сел в кресло напротив. Обивка была потёртой, но дорогой — бархат, выцветший от времени. Между ними стоял низкий столик из тёмного дерева, на котором дымились две чашки чая.
— Я не пить чай сюда пришёл. — сказал Алессандро.
— А я бы выпил, — Коган взял свою чашку, сделал глоток. — Холодно сегодня.
Алессандро не тронул чашку.
— Ты знаешь, зачем я здесь.
— Знаю, — Коган усмехнулся, поставил чашку обратно на стол. — Ты хочешь, чтобы я признал твою девчонку, чтобы я склонил голову перед дочерью Волкова.
— Не перед ней, — поправил Алессандро. — Перед будущим. Она — единственная, кто может объединить кланы без крови.
— Или с кровью, — Коган посмотрел на него поверх очков. — Говорят, у неё есть характер.
— И у неё есть сердце, — ответил Алессандро. — Это важнее.
Коган помолчал. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.
— А ты? — наконец спросил он. — Что ты получишь? Ты не из тех, кто делает что-то просто так.
— Семью, безопасность, мир.
— Мир, — Коган усмехнулся, но усмешка была не злой. — Ты молод. Думаешь, что мир можно заслужить. Я тоже так думал, когда был в твоём возрасте, а потом понял — мир нужно не заслуживать, его нужно строить. И за него нужно платить.
— Я готов платить.
— Чем?
— Своей жизнью, если понадобится.
Коган смотрел на него долго. Так долго, что Алессандро услышал, как тикают старые напольные часы в углу. Секунды падали, как капли воды — мерно, неумолимо.
— Моя внучка, — наконец сказал Коган. — Она хочет жить в Европе. Я не могу её защитить, если меня не станет. Она останется одна.
— Я могу, — сказал Алессандро. — Если ты согласишься, я дам ей защиту, деньги, документы. Всё, что нужно. Она будет жить там, где захочет. Учиться там, где выберет. Я сделаю так, чтобы никто не тронул её пальцем.
— И что ты попросишь взамен?
— Только одного — чтобы ты признал Милену и не мстил ни ей, ни нашему ребёнку.
— Ребёнок? — переспросил он.
— Да. Она беременна. Скоро у меня будет сын или дочь. И я не хочу, чтобы они росли в мире, где их мать — мишень.
— Ты не врёшь? — спросил он.
— Я никогда не вру, когда речь идёт о семье.
Коган откинулся на спинку кресла. Его рука легла на трость, пальцы сжали набалдашник.
— Я ненавидел Волкова, — сказал он. — Он был жестоким. Он думал, что власть — это страх, а власть — это уважение. Ты — другой. Ты не боишься проиграть и готов платить, что делает тебя сильнее его. И твоя девчонка — она такая же. Я видел её однажды, когда была маленькой. Она смотрела на отца с вызовом. Тогда я понял — либо его дочь станет великой, либо умрёт. Она жива, а значит, станет великой. И я согласен на твоё предложение.
Алессандро встал и пожал ему руку.
— Спасибо.
— Когда она приедет в Москву, — сказал Коган, — я принесу ей клятву.
— Она будет через месяц.
— Я буду ждать.
Алессандро развернулся и пошёл к выходу.
— Алессандро. — окликнул его Коган.
Он обернулся.
— Береги её, — сказал старик. — Она — единственная, кто может объединить нас. Не дай ей сломаться.
— Не дам. — ответил Алессандро.
За дверью его ждал свежий ветер. Винченцо стоял у машины, напряжённый, готовый к бою.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — кивнул Алессандро. — Он согласился.
— И как?
— Хорошо, — Алессандро сел в машину. — Теперь остался только Волков.
Он посмотрел в окно на особняк Когана, который стоял на холме, серый и вечный, как сама история. Война закончилась.
Италия. Особняк де Лука. Тот же вечер.
Алессандро спустился в подвал один.
Волков сидел на стуле, прикованный к подлокотникам. За недели заточения он осунулся, оброс щетиной, глаза ввалились, но всё ещё ухмылка не сползала с его лица.
— Пришёл попрощаться? — спросил он, когда Алессандро остановился напротив.
— Я пришёл закончить.
— Значит, Коган сдался? — Волков усмехнулся. — Я знал, что он трус. Все они трусы.
— Не трусы, — ответил Алессандро. — Просто они хотят спокойно жить.
— А я?
— Ты умрёшь.
Волков посмотрел на него. Впервые за всё время выражение его лица стало пустым, без каких-либо признаком эмоций.
— Она знает?
— Да, — сказал Алессандро. — Она хотела, чтобы ты умер.
— Понимаю... но не дай ей стать такой, как я, — вдруг сказал Волков. — Не дай ей стать монстром.
— Она не станет, — ответил Алессандро. — Потому что я буду рядом.
Алессандро достал нож. Волков смотрел на него прямо и не отводил глаз.
— Ты дал мне время, — сказал он. — Зачем?
— Чтобы перед смертью ты знал: твоя дочь будет жить и самое главное она будет счастлива.
Волков закрыл глаза и глубоко вдохнул.
— Делай. — прошептал он.
Алессандро шагнул вперёд. Одним движением, быстрым и точным, он перерезал ему горло. Алая кровь хлынула на пол. Волков дёрнулся несколько раз и затих. Уже навсегда...
Россия. Милена. Дорога к аэропорту.
Дорога уходила вперёд, бесконечная и серая, как всё, что я оставила позади. За мутным стеклом старой «Нивы» проплывали поля — пустые, выжженные, с редкими островками перелесков. Иногда мелькали деревни — покосившиеся заборы, чёрные от времени избы, одинокие фонари, которые днём казались бесполезными. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись спиной к холодному дерматину, и смотрела на эти пейзажи. Мама сидела рядом, молчала, но я чувствовала её постоянный взгляд.
— Ты готова? — спросила она.
— Не знаю. Переживаю немного.
— Почему?
— Вдруг всё будет по-другому, — я повернулась к ней. — А если я приеду и не узнаю его или он не узнает меня. И между нами вырастет стена из этих месяцев, из этой тишины, из того, что мы не говорили.
— Вы не станете чужими, — мать покачала головой. — Вы слишком много пережили, чтобы стать чужими. Ты носишь его ребёнка. Это связь, которую не разорвать.
— А если он разлюбил?
— Он не разлюбил, — мать улыбнулась. — Он столько всего сделал, чтобы вы опять были вместе. Не думаю, что Алессандро делал бы всё это для обычного человека и если я правильно помню, он сделал тебе предложение, ещё до всей этой ситуации.
Я закрыла глаза и в темноте под веками снова увидела его. Серые глаза, которые умели быть холодными для всех и тёплыми для меня. Его руки, которые могли убивать и обнимать в одной секунде.
— Я так скучала, — прошептала я. — Так сильно, что иногда не могла дышать.
— Я знаю, — мать погладила меня по голове, как в детстве. — Потерпи ещё немного, нам осталось пару часов до аэропорта.
Москва. Аэропорт Внуково.
Частный самолёт стоял на взлётной полосе. Вокруг — пустота, только редкие огни по периметру аэродрома да холодный ветер, который дул с востока. Алессандро стоял у трапа и смотрел на дорогу, ведущую к аэропорту. Он ждал уже три часа. Может, четыре. Он потерял счёт времени.
— Она будет, — сказал Марко, стоявший рядом. — Перестань сверлить взглядом горизонт.
— Я не сверлю.
— Ты уже прожёг в нём дырку.
Алессандро не ответил. Он смотрел туда, откуда должна была появиться машина, и сжимал в кармане телефон. Камилла стояла чуть поодаль, натянув капюшон на голову, а рядом с ней прижимая к себе стоял Лоренцо. А у входа в самолёт стоял Винченцо, сканируя своим взглядом местность.
И вдруг вдалеке показалась машина. Маленькая, старая «Нива» выехала из-за поворота, и солнечный свет отразился в её лобовом стекле ослепительным бликом.
Алессандро замер.
Он видел каждое движение машины. Как она проезжает через ворота аэропорта, как останавливается в десяти метрах от них, как глохнет двигатель — резко, окончательно. И в наступившей тишине остался только ветер, шелест листьев и стук его собственного сердца.
Дверь открылась.
Сначала вышла Екатерина, мать Милены. Она огляделась и увидела их всех. Улыбнулась устало, но тепло. Кивнула Алессандро ободряюще в знак приветствия.
Потом из машины вышла сама Милена.
Она подняла голову, и солнечный свет упал на её лицо. Волосы, чуть длиннее, чем он помнил, развевались на ветру. Щёки порозовели от холода. Глаза — зелёные, те самые — смотрели на него.
Алессандро не мог дышать.
Он смотрел на неё, впитывая каждую деталь, каждую черту её лица. И вдруг его взгляд опустился ниже на живот. Он округлился. Совсем чуть-чуть — едва заметно под свитером, но Алессандро увидел это сразу.
Он не знал, сколько они стояли так — секунду или вечность, просто смотря друг на друга.
Потом она шагнула вперёд.
Он шагнул навстречу.
Второй шаг.
Третий.
И она побежала.
Он видел, как ветер развевает её волосы, как она бежит к нему, не разбирая дороги, как её руки тянутся к нему.
Она врезалась в его грудь и он подхватил её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце, как дрожит её тело. Он обнимал Милену так крепко, что она почти не могла дышать. Алессандро опустил свою голову ей на плечо, вдыхая её запах.
— Ты приехала. — прошептал он ей в волосы.
— Я же обещала. — ответила она.
Он отстранился, чтобы посмотреть на неё. Его рука дрожала, когда он коснулся её лица.
— Я так боялся, что это сон.
— Это не сон.
Алессандро водил пальцами по её скулам, по её губам, по её волосам, будто не мог поверить, а потом опустил взгляд.
— Ты... — голос сорвался.
— Да, — она улыбнулась. — Он растёт.
Он опустился на колени и прижался лицом к её животу, обхватил руками её бёдра, притягивая ближе.
— Привет, — прошептал он. — Это я. Твой папа. Мы теперь вместе, малыш.
Камилла за спиной тихо всхлипнула.
— Я сейчас расплачусь! — сказала она.
— Уже. — заметил Лоренцо.
— Это от ветра.
— Конечно.
Алессандро поднялся и посмотрел на Милену.
— Ты изменилась.
— Надеюсь, в лучшую сторону? — спросила она.
— Ты стала ещё прекраснее, — он провёл рукой по её животу. — И теперь я могу почувствовать нашего ребёнка.
— Ты рад?
— Я самый счастливый человек на земле.
И он поцеловал её.
Долго.
Медленно.
Как будто одним поцелуем хотел стереть из воспоминаний, то время когда они были порознь, и ту боль, которую проживали одновременно. Он нехотя отстранился и прошептал ей в губы.
— Полетели домой, orsetto.
— С тобой куда угодно, любимый.
Потом все обнялись с Миленой и поздоровались с её мамой, идя к самолёту. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Осенние листья кружились в воздухе.
Самолёт оторвался от земли.
Милена сидела у иллюминатора, сжимая руку Алессандро. За стеклом проплывали огни Москвы, становясь всё меньше и меньше. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей было спокойно. Алессандро смотрел на неё, потом перевёл взгляд на её живот, на котором лежала его рука.
— Я люблю вас обоих, vita mia. — сказал он.
Милена улыбнулась, не открывая глаз.
— Мы тебя тоже.
Самолёт летел в Италию.
Домой.
Тгк: nas_divaa Это не конец) Дальше будут мини главы их повседневной жизни...