Глава 30
Россия. Милена.
Утро началось с того, что мне было от каждого запаха.
Я сидела на корточках у крыльца, вцепившись в шершавые деревянные перила, и чувствовала, как мир плывёт перед глазами. Голова кружилась, в горле стоял кислый привкус желчи, а желудок сжимался в тугой узел при каждом вдохе. Трава под ногами была мокрой от росы, холод пробирался сквозь тонкие подошвы тапок, но я не могла заставить себя встать.
Мать вышла следом, бесшумно, как тень. Она молча подала стакан воды — тёплой, с каплей лимона. Её рука легла мне на плечо, тёплая, успокаивающая.
— Спасибо. — прошептала я, прополоскав рот и сплюнув в траву.
— Это пройдёт, — сказала она. — Первые недели самые тяжёлые.
— Очень надеюсь, что это закончится побыстрее. — я вытерла губы тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться.
— Сегодня поедем к врачу, — мать говорила спокойно, но я чувствовала в её голосе напряжение. — Женщина вчера говорила, в соседней деревне есть хороший специалист. Старый, но опытный.
Я подняла голову, посмотрела на неё.
— А если нас найдут?
— Никто не найдёт, — мать покачала головой, и в её глазах была уверенность, которую я не могла оспорить. — Мы — две беженки, которые ищут помощи. Ни имён, ни документов, ни прошлого.
Я кивнула.
— Хорошо. Поедем.
Мы ехали по разбитой просёлочной дороге, подпрыгивая на ухабах. Машина — старенькая «Нива» цвета выгоревшей охры — скрипела и кашляла на каждом повороте. Водитель, сосед бабы Тани, той самой женщины, что приютила нас, молча курил в открытое окно. Он не задавал вопросов. Ему заплатили — щедро, по местным меркам — и ему было всё равно, кого он везёт и куда.
Я смотрела в окно. За мутным стеклом проплывали бесконечные поля, перелески, редкие деревни с покосившимися заборами и чёрными от времени избами. Небо было серым, низким, будто нависало над землёй тяжёлым одеялом.
— Ты волнуешься? — спросила мать.
— Очень, — призналась я, не отрывая взгляда от дороги. — А вдруг с ним что-то не так? Вдруг удары, падения... я же прыгала из машины...
— Всё будет хорошо, — мать погладила меня по руке. — Ребёнок чувствует мать. Если ты сильная — он сильный.
— А если я не сильная?
— Ты сильная, доченька, — она посмотрела мне в глаза. — Ты выжила там, где другие умирают. Твой ребёнок выживет.
Я закрыла глаза и представила Алессандро. Что бы он сказал, если бы был здесь? Наверное, взял бы меня за руку, посмотрел своими серыми глазами, в которых иногда теплело что-то, чего он никому не показывал. Сказал бы: «Не бойся, orsetto. Я рядом», но его не было. Он был далеко. Это было правильно — так надо, для его безопасности, для моей, для ребёнка, но от этого правильного становилось только тяжелее.
Больница пахла лекарствами, хлоркой и старостью. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, облупились в углах, на потолке виднелись жёлтые разводы — следы старой протечки. На стульях в коридоре сидели беременные женщины — кто с огромными животами, кто с испуганными глазами.
Я была среди них.
Никто не знал, кто я. Никто не смотрел с подозрением. Просто ещё одна женщина, которая ждала ребёнка.
— Милена? — вызвала медсестра, заглядывая в приёмный покой.
Я встала. Ноги чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от усталости. Мать осталась в коридоре.
— Иди, — сказала она. — Я буду здесь.
Врач — пожилая женщина с добрыми морщинистыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок — сидела за старым деревянным столом. На столе — стопка карт, несколько ручек, потрёпанный медицинский справочник.
— Здравствуйте. — сказала я, чувствуя, как голос дрожит.
— Здравствуй, милая, — она указала на кушетку. — Ложись и рассказывай.
— Восемь недель, примерно. — сказала я, ложась на холодную кушетку. Бумажная простыня шуршала подо мной.
— Первая беременность?
— Да.
— Не волнуйся, — она улыбнулась. — Сейчас всё увидим.
Холодный гель на живот — я вздрогнула от неожиданности. И смотрела туда, где должно было быть что-то, и боялась увидеть пустоту. Боялась, что врач скажет: «Ничего нет» или хуже: «Что-то не так».
— Вот, — врач показала пальцем на маленькую, едва заметную точку на экране. — Видите? Это ваш малыш.
Я вгляделась в чёрно-белое изображение. Точка. Маленькая, пульсирующая.
— Это... это он? — я не верила своим глазам.
— Пока просто эмбрион, — врач улыбнулась. — Но сердце бьётся. Видите? Вот это мерцание.
Я увидела. Маленькую пульсирующую точку, которая билась в такт чему-то невидимому. Жизнь...
Моя жизнь. Его жизнь. Наша жизнь.
И слёзы потекли сами собой, не могла поверить своему счастью.
— Всё в порядке?
— Да, — врач кивнула. — Размер соответствует сроку. Сердцебиение хорошее. Вы молодец, что пришли.
Она выключила аппарат, протянула салфетку, чтобы вытереть живот.
— Берегите себя, — добавила она. — Побольше отдыхайте и никаких стрессов.
— А если стрессов не избежать? — тихо спросила я.
— Тогда думайте о малыше, — врач посмотрела мне в глаза. — Он чувствует всё, что чувствуете вы. Если вам плохо — ему плохо. Если вы спокойны — он спокоен. Вы теперь не одна, милая.
Я кивнула.
— Спасибо.
Врач распечатала снимок. Маленький серый комочек, едва различимый на чёрно-белом фоне. Я вышла из кабинета, сжимая фотографию в руке, как самую большую ценность.
Мать встала со стула.
— Ну? — спросила она, и в её голосе было столько надежды, что у меня снова защипало в глазах.
Я показала ей снимок. Она посмотрела и тоже заплакала.
— Я бабушка, — прошептала она, прижимая руки к груди. — Я стану бабушкой.
— Да, мама, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Станешь.
Она обняла меня, крепко. Так, как не обнимала много лет.
Мы вернулись в дом бабы Тани, когда солнце уже клонилось к закату. Небо окрасилось в багровые тона, где-то вдалеке лаяли собаки, пахло дымом и свежеиспечённым хлебом.
Я сидела на лавке у окна, сжимая в руке телефон. Снимок лежал рядом — я то и дело поглядывала на него, боясь, что он исчезнет. Боясь, что всё это — сон.
— Позвони ему, — сказала мать, сидевшая напротив с вязанием в руках. — Он должен знать, что всё хорошо.
— Боюсь. — призналась я.
— Почему? У тебя же всё в порядке с ребёноком.
— Что услышу его голос и не смогу говорить. Что расплачусь и не смогу остановиться. Что скажу: «Приезжай». Что разрушу всё, что мы построили.
— Ты справишься.
Я глубоко вздохнула и нажала на зелёную кнопку.
Гудки. Один...Два... Три...
— Милена? — его голос. Взволнованный, с надеждой.
— Привет, я сегодня ходила к врачу.
Тишина.
— И? — он боялся спросить.
— Всё хорошо, — я улыбнулась, хотя он не видел. — С ребёнком всё хорошо. Восемь недель. Маленький, но уже с сердцем.
— С сердцем? — переспросил он.
— Да, я видела. Оно бьётся, маленькое и быстрое.
Слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Боже... Милена... я сейчас самый счастливый человек на земле, — он выдохнул. — У меня никогда ничего не было. А теперь есть ты. И есть он или она. Я не знаю, кто там, но я уже люблю этого ребёнка. Всей душой и всем сердцем.
— Алессандро... — я не могла говорить, иначе бы опять заплакала.
— Ты дала мне то, чего никто не мог дать, — продолжал он. — Смысл. Будущее. Надежду. Я никогда не думал, что скажу это, но... я хочу быть отцом. Я хочу быть рядом с тобой. Я хочу увидеть, как он открывает глаза, делает первый шаг, говорит первое слово.
— Ты будешь.
— Я испугался, когда ты сказала, — признался он. — Испугался, что не справлюсь, но сейчас... сейчас я просто счастлив. И хочу, чтобы ты знала — я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности. Чтобы вы ни в чём не нуждались. Чтобы этот ребёнок вырос счастливым. Скажи, как ты себя чувствуешь?
— Спасибо за твои слова, это ценно. Тошнит по утрам, но врач сказал — это нормально.
— А ты ешь? Отдыхаешь?
— Да, мам. — усмехнулась я.
— Я серьёзно, Милена. Ты должна беречь себя.
— Берегу, — сказала я. — Мама поит меня травяными чаями и заставляет спать днём.
— Я обожаю твою мать, — сказал он. — Так ей и передай.
— Передам. — я посмотрела на маму, которая сидела рядом и улыбалась, не скрывая слёз.
— У меня тоже всё хорошо, — вдруг сказал он. — Марко очнулся. Спрашивал о тебе в первую же минуту.
— Очнулся? — я не поверила своим ушам. — Правда?
— Правда. Винченцо рассказал ему про ребёнка. Марко сказал, что не знал, за что хвататься — то ли радоваться за нас, то ли кричать, что мы ненормальные.
— Это на него похоже. — ответила рассмеявшись.
— Алессандро, дай сюда! — раздался вдруг голос Камиллы на фоне. — Дай, я сказала!
— Камилла, подожди... не отнимай!
Я услышала, как трубка переходит из рук в руки.
— МИЛЕНА! — закричала Камилла. — ТЫ БЕРЕМЕННА?!
— Ками...
— БОЖЕ, ПОВЕРИТЬ НЕ МОГУ!
— Камилла, успокойся...
— НЕ УСПОКОЮСЬ! — она говорила так громко, что я отодвинула трубку от уха. — ТЫ ЖИВА! И У ТЕБЯ БУДЕТ РЕБЁНОК! ОТ АЛЕССАНДРО! ЭТО ПРОСТО... Я НЕ ЗНАЮ... ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ, ЧТО Я СЛЫШАЛА ЗА ВСЮ ЖИЗНЬ!
— Камилла, не забывай дышать.
— КАКОЕ ДЫШАТЬ?! Я хочу к тебе!
— Нельзя.
— Знаю, — её голос стал тише. — Знаю, но я хочу тебя обнять. Хочу положить руку на твой живот. Хочу почувствовать, как там бьётся маленькое сердечко.
— Скоро, — сказала я. — Когда всё закончится.
— А я буду крёстной матерью, — вдруг заявила она. — Я уже решила. Не обсуждается.
— Камилла...
— Не обсуждается! — повторила она. — Я буду самой лучшей крёстной в мире. Буду учить его взламывать серверы и пить капучино с пенкой.
— Ему ещё восемь недель...
— А я уже готовлюсь! — она всхлипнула. — Милена, ты даже не представляешь, как я скучала. Я так боялась, что ты...
— Я здесь, — перебила её. — Живая и здоровая.
— Хорошо, береги себя. Передаю трубку твоему мужчине, — сказала она. — А то он сидит с кислым лицом, как будто съел ящик лимонов.
Голос в трубке сменился.
— Она всегда такая? — спросил Алессандро.
— Всегда, — ответила я. — Ты к ней привыкнешь.
— Я уже привык, — вздохнул он. — Она спаивает Лоренцо кофе.
— Он не жалуется?
— Он уже не помнит, как это — жаловаться.
Я рассмеялась.
— Алессандро?
— Да?
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ждёшь. За то, что делаешь всё возможное.
— Ты — моё будущее. Вы оба — моё будущее.
— Люблю тебя. — прошептала я.
— И я люблю тебя, vita mia. — ответил он. — Сильнее, чем ты можешь себе представить.
Неделя спустя. Италия.
Карта на столе была испещрена новыми пометками. Алессандро стоял над ней, сложив руки на груди, и смотрел на флажки, которые теперь все стали синими.
— Давыдов сделал свою работу, — сказал Лоренцо, заходя в кабинет. — Он убедил пятерых из шести оставшихся Паханов приехать на переговоры.
— А шестой? — спросил Винченцо.
— Коган. Он отказался.
— Тогда мы поедем к нему после переговоров.
— Ты думаешь, он согласится?
— Согласится или умрёт, — Алессандро говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Другого выбора я не оставлю.
Марко, сидевший в кресле с чашкой чая, усмехнулся. Он всё ещё был бледным, под глазами залегли тени, но он уже мог ходить без посторонней помощи.
— А ты стал жёстче, брат.
— Я стал ответственнее. — поправил Алессандро.
Лоренцо развернул ноутбук.
— Переговоры в Швейцарии через три дня. Нейтральная территория, отель «Виктория» в Цюрихе. Паханы приедут со своей охраной — по два человека каждый. Итого — десять стволов. Плюс наши — Марко, Винченцо и я. Ты, Алессандро, будешь вести переговоры один.
— Один? — переспросил Марко.
— Так положено, — Лоренцо поправил очки. — Вожди говорят с вождями. Охрана остаётся за дверью.
— А если начнут стрелять? — спросил Винченцо.
— Не начнут, — Лоренцо покачал головой. — Они приедут смотреть, что ты предложишь. Пока ты будешь говорить — они будут слушать. А если кто-то выстрелит, мы войдём через две минуты.
— Две минуты — это много. — сказал Алессандро.
— Тогда не дай им повода стрелять.
Алессандро кивнул.
— Готовьтесь. Вылетаем послезавтра.
Швейцария. Цюрих.
Отель стоял на берегу озера, окружённый горами.
— Я не люблю Швейцарию, — сказал Марко, выходя из машины. — Слишком чисто. Негде спрятать труп.
— Не каркай. — ответил Винченцо, поправляя пиджак, под ним бронежилет. У всех троих.
— Лоренцо, — позвал Алессандро. — Ты на месте?
— На крыше соседнего здания, — ответил Лоренцо в рацию. — Вижу вход. Два охранника у дверей, ещё двое на парковке, один в холле. Паханы уже внутри. Все пятеро.
— Охрана?
— Десять человек. У всех стволы под пиджаками.
— Как только войду, глуши связь на их частотах. Не хочу, чтобы они вызвали подкрепление.
— Уже.
Алессандро глубоко вздохнул и вошёл в отель. Высокие потолки, мраморные полы, огромная люстра. Швейцар молча кивнул, охранники у дверей разошлись, пропуская его.
Зал для совещаний находился на втором этаже. Алессандро поднялся по лестнице, чувствуя, как бьётся сердце. Не от страха — от напряжения.
Дверь была открыта.
Он вошёл.
За длинным столом сидели пятеро мужчин. Разного возраста, разной наружности, но с одним общим — холодные, цепкие взгляды людей, привыкших убивать.
Давыдов сидел с краю, опустив глаза. Он знал свою роль.
— Господа, — Алессандро сел во главе стола, положив руки на подлокотники. — Спасибо, что приехали.
— Не благодари, — сказал один из Паханов, коренастый, с густой бородой. — Мы приехали посмотреть на того, кто посмел бросить вызов русской братве.
— Я не бросал вызов, — Алессандро посмотрел ему в глаза. — Я предлагаю сделку.
— Какую? — спросил другой, худой, с длинными седыми волосами. Старый лис, который пережил трёх Паханов.
— Вы знаете, что Волков у меня, — Алессандро говорил спокойно, не повышая голоса. — Он жив, пока. Если вы согласитесь на мои условия, он умрёт быстро. Если нет — будет умирать долго.
— Угрожаешь? — усмехнулся один из них.
— Констатирую факт.
Паханы переглянулись.
— И что ты предлагаешь?
— Вы признаёте наследницей Волкова его дочь — Милену.
Тишина.
Потом все рассмеялись — грубо, гулко, будто услышали лучшую шутку в жизни.
— Девчонку? Ты шутишь?
— Я не шучу. — Алессандро не моргнул.
— Она баба! Что она может? Платья шить? Детей рожать?
— Она может убить тебя голыми руками, не вспотев, — Алессандро наклонился вперёд. — Я видел и ты не захочешь оказаться на её пути. Она прошла через ад, который вы даже не представляете. Милена сильнее любого из вас и станет вашим лидером.
— А ты? Что будешь делать ты?
— Я буду рядом с ней, как муж и как советник.
— Ты хочешь править через неё!
— Я хочу, чтобы моя семья была в безопасности, — ответил Алессандро. — Если для этого нужно править — я буду править, но предпочёл бы, чтобы мы договорились мирно.
— А если нет?
— Тогда будет война.
Тишина стала такой плотной, что Алессандро слышал, как гудит лампа под потолком.
Паханы переглядывались.
— Ты один, а нас пятеро. И за дверью — наши люди. Твои охранники остались снаружи.
— Ты уверен? — Алессандро усмехнулся.
В этот момент дверь открылась. Вошёл Лоренцо. Спокойный, с ноутбуком под мышкой. За ним — Винченцо и Марко.
— Как ты...
— Ваша связь отключена, — сказал Лоренцо, даже не взглянув на них. — Камеры тоже. Никто не знает, что здесь происходит. Ни ваши люди. Ни полиция. Никто.
— Ты блефуешь. — прохрипел Пахан.
— Проверь. — Алессандро кивнул на телефон.
— Ты хорошо подготовился.
— Я всегда готовлюсь.
— Что ты хочешь взамен?
— Признать Милену де Лука и забыть о мести.
— А если мы откажемся?
— Тогда вы не выйдете из этой комнаты. — Алессандро говорил спокойно.
— Ты убьёшь нас всех?
— Зачем? — Алессандро поднял бровь. — Я убью несколько, как предупреждение.
— Ты не посмеешь.
— Я убивал людей и посерьёзнее вас, — Алессандро не отвел взгляда. — Не испытывайте моё терпение.
Потом Давыдов поднял руку.
— Я согласен.
Все повернулись к нему.
— Давыдов, ты...
— Я сказал — согласен, — Давыдов смотрел на Алессандро. — Я видел, что он сделал с Волковым. Я не хочу, чтобы он сделал это со мной.
— Трус!
— Живой, — ответил Давыдов. — И хочу остаться живым.
Один за другим Паханы начали кивать.
— Я согласен.
— И я.
— Тоже.
Остался только один из пяти Паханов, который не согласился.
— А ты? — спросил Алессандро.
Тот смотрел на него долгую минуту. Его рука лежала под столом, наверняка сжимала пистолет.
— Ты думаешь, мы подчинимся девчонке?
— Ты подчинишься мне, — ответил Алессандро. — А она будет лицом, символом. Тем, кто объединит вас.
— А если откажусь?
— Тогда умрёшь сейчас. — Алессандро не повысил голоса.
— Хорошо, — сказал он. — Признаю.
Алессандро кивнул.
— Тогда договорились. Через месяц Милена приедет в Москву. Вы принесёте ей клятву верности и Волков умрёт. А вы продолжите жить.
Он вышел из-за стола, прошёл к двери, на пороге обернулся.
— И запомните, — сказал Алессандро. — Если кто-то из вас попытается навредить ей, я лично приду за вами. Пощады не будет...
Паханы остались сидеть, переваривая новости.
Италия. Особняк де Лука. Тот же вечер.
Алессандро сидел в кабинете, сжимая телефон. Лоренцо стоял рядом и наблюдал.
— Остался Коган. Завтра лечу к нему.
— Один?
— Один. Старик не будет стрелять, а будет говорить.
Лоренцо кивнул.
— Когда ты вернёшься?
— Через два дня. А потом — за ней.
— Ты уверен, что она захочет вернуться? Вдруг, ей там лучше?
— Она обещала. — Алессандро посмотрел на телефон и набрал её номер.
Гудки.
— Привет. — прозвучал родной голос Милены.
— Всё почти закончено, — сказал он. — Паханы согласились на мир. Остался один. Я завтра лечу к нему.
— Ты будешь осторожен?
— Всегда.
— Не обещай, — она вздохнула. — Просто вернись.
— Вернусь, — сказал он. — А потом приеду за тобой.
— Я буду ждать.
— Хорошо, скоро увидимся, orsetto.
Война подходила к концу. Остался последний шаг.
Тгк: nas_divaa