Глава 28.
Италия.
Он сидел в кресле у окна уже третий час. За стеклом — итальянский вечер, золотистый, тёплый. Шторы были открыты, но Алессандро не смотрел на закат. Он смотрел в одну точку на горизонте, где небо встречалось с землёй, и думал о ней.
Он не помнил, когда спал в последний раз, ведь время для него потеряло смысл. Было только «до неё» и «после». А сейчас — пустота, которая гудела в груди так сильно, что иногда он сжимал рёбра руками, пытаясь остановить эту боль.
На самом деле, до неё он был никем.
Звучит странно для того, чьё имя заставляло дрожать пол-Италии. Дон де Лука. Непобедимый и неприкасаемый.
Ведь власть не греет. Деньги не пахнут. Приказы — просто слова, которые забываешь, как только они слетают с губ.
Он пробовал всё. Наркотики — дорогие, редкие. Они давали забытье на час, на два. Алкоголь — лучший, выдержанный. Он топил боль, но не убивал её. Ни одно вещество в мире не давало ему того, что дала она. Просто посмотрев на него через зал.
Он не знал, что такое настоящий кайф, пока не почувствовал её губы на своих. Пока не услышал, как она шепчет его имя во сне. Пока не проснулся и не понял, что больше не хочет никуда уходить. Ничто не сравнится с тем, как она сжимала его руку в темноте. Как говорила: «Я люблю тебя». Как оставалась, когда другие сбегали.
Он встал. Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу.
— Без тебя я и вправду никто. — сказал он в пустоту.
Везде пахло ею. Сладким, чуть горьковатым ароматом, который остался на подушках, на простынях, на его одежде. Он вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри что-то умирает.
В дверь постучали.
— Алессандро? — голос Лоренцо. — Винченцо вернулся. Волков в подвале. Нужно его допросить.
Алессандро закрыл глаза.
— Идите без меня. — сказал он.
— Без тебя он не говорит.
— Тогда бейте, пока не заговорит.
— Алессандро...
— Я сказал — без меня! — он ударил кулаком по подоконнику.
— Хорошо, — Лоренцо отошёл от двери. — Но если ты не придёшь, мы никогда не узнаем, где она.
Алессандро остался один. Он смотрел на сад, где они гуляли с ней. На старый дуб, под которым он сделал ей обещание. Всё это было и вдруг исчезло.
Он повернулся и медленно пошёл к двери, потому что если есть хоть один шанс, что она жива — он должен его использовать. Даже если для этого придётся смотреть в глаза человеку, который её убил.
Милена
Она не помнила, как оказалась в багажнике.
Сначала была вспышка, свет. Потом — темнота и боль — такая, что мир схлопнулся до одной точки в затылке. А потом — гул мотора. Грубый, натужный, будто машина ехала по разбитой дороге. Сознание возвращалось рывками. Каждый толчок колеса отдавался в голове новой волной тошноты.
Я попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, свинцовыми. В багажнике было темно, тесно, пахло бензином, грязной тканью и кровью, моей кровью. Она засохла на виске, стягивала кожу коркой, смешивалась с пылью.
— Милена, — голос мамы. Испуганный, но живой. — Дочь, очнись, прошу тебя...
Я повернула голову. Боль прострелила шею, позвоночник, заставила закусить губу. Мать лежала рядом. Её лицо было бледным, перепачканным в грязи, с запёкшейся кровью на плече. Там, где пуля вошла. Рану наспех перевязали — грубой тряпкой, которая уже пропиталась красным.
— Ты жива. — прошептала я.
— Жива, — она сжала мою руку. — А ты... ты была без сознания. Я думала, ты...
— Где мы?
Мать посмотрела вверх, на глухую стенку багажника.
— В машине. Они закинули нас сюда. Сказали — избавиться. Я слышала, как они говорили между собой. Про «приказ». Про «реку».
— Сколько их?
— Двое. Один за рулём, второй... второй в кабине с ним.
— Оружие?
— Не знаю. Когда они закидывали тебя, я видела пистолет у одного.
Голова гудела. Воспоминания возвращались кусками — выстрел, мать падает, отец с пистолетом, темнота. Потом — удар по голове сзади. Я не успела ничего понять — только взрыв боли и провал.
— Помоги мне сесть. — сказала я.
Мать поддержала меня. Голова закружилась, перед глазами поплыли красные круги. Я прижалась спиной к холодному металлу и начала шарить руками по полу багажника.
— Надо выбираться. — прошептала я.
— Как? — мать смотрела на меня расширенными глазами. — У нас нет оружия. Нас двое, их — двое. Мы даже не знаем, где мы.
— Я знаю, — я посмотрела на неё. — Но надо попробовать, буду надеяться что замок не сильный.
— Ты хочешь выбить дверь? На ходу?
— А у нас есть другой вариант?
Мать замолчала. Я начала шарить руками по полу багажника в поисках чего-нибудь тяжёлого. Инструмент, запаска, монтировка — в старых машинах всегда что-то было. Пальцы нащупали что-то металлическое, длинное. Баллонный ключ. Он лежал под куском грязной тряпки, прижатый к стенке.
— Что ты задумала? — мать испуганно смотрела на мои руки.
— Сейчас узнаешь.
Я подползла к задней двери, нащупала замок с внутренней стороны. Старый, ржавый — такие часто ставили на советских машинах. Я вставила баллонный ключ в щель между дверью и кузовом, нажала.
— Что ты делаешь? — мать не понимала.
— Взламываю. — ответила я.
Ещё одно движение и... замок щёлкнул.
— Когда я скажу, закрой глаза и пригнись.
— Милена...
— ЗАКРОЙ!
Я толкнула дверь ногой. Она распахнулась, впуская внутрь холодный ночной воздух.
— ПРЫГАЙ!
Мать не закричала. Она просто закрыла глаза и прыгнула. За ней — я.
Моё тело ударилось о землю, покатилось по шершавому асфальту, сдирая кожу с рук, с ног, с лица. В лёгких кончился воздух. Я несколько секунд лежала, глядя в небо, и не понимала, жива ли.
Потом услышала мать.
— Милена! — она звала меня. — Милена, вставай!
Я вскочила. Машина ушла вперёд, завизжала тормозами. Выстрелы — в воздух.
— БЕЖИМ!
Мы побежали в лес. Сзади слышались голоса, топот, но мы не оборачивались. Ветки хлестали по лицам, корни норовили сбить с ног. Я бежала, не чувствуя боли, не чувствуя страха — только одно: нужно уйти. Нужно спасти её. Нужно спасти ребёнка.
Мы бежали долго. Может, час. Может, два. Когда голоса стихли, я упала на колени, прижимаясь спиной к сосне.
Мать стояла рядом, тяжело дыша, прижимая руку к раненому плечу.
— Они... отстали? — прошептала она.
— Похоже, — я посмотрела на неё. — Как ты?
— Жива.
— А плечо?
— Кровь почти не идёт.
Я разорвала подол своей рубашки, перевязала рану. Пальцы дрожали, но я справилась.
— Надо идти дальше, — сказала я. — Нужно найти дорогу, деревню, людей. Отец не остановится.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он не проигрывает.
Мы шли через лес. Ночь была тёмной — ни луны, ни звёзд. Я держала мать за руку, чтобы не потерять её в темноте. Мы шли молча, только тяжёлое дыхание и треск сучьев под ногами. Через несколько часов лес начал редеть, впереди показались огни.
Маленькая деревня. Несколько домов, покосившиеся заборы, один фонарь на столбе.
— Туда. — сказала я.
Мы подошли к крайнему дому и я постучала. Дверь открыла женщина — пожилая, с добрыми глазами, в цветастом платке.
— Здравствуйте, что-то случилось? — спросила она.
— Нам нужна помощь, моя мама ранена. Мы сбежали... от плохих людей.
Женщина посмотрела на нас, на наши лица в синяках, на окровавленную одежду. Потом отступила в сторону.
— Заходите, дочь, — сказала она. — У нас врач в деревне есть. Подожди, я позову.
Я ввела мать внутрь. В доме пахло хлебом и травами. Помогла матери сесть на лавку, сама опустилась рядом.
— Мы живы, — прошептала я. — Мы живы.
Мать сжала мою руку.
— Ты спасла нас, доченька.
Я положила руку на живот.
— Я спасала не только нас.
Италия. Подвал особняка.
В подвале было холодно и сыро. Викторий сидел на железном стуле, прикованный наручниками к подлокотникам. Лицо его превратилось в сплошной синяк — следы ударов Алессандро. Глаза заплыли, губы распухли, но он улыбался. Улыбался даже сейчас.
Винченцо стоял у стены, сжимая пистолет. Лоренцо сидел за столом, перед ним — ноутбук, включённая запись.
— Он придёт? — спросил Волков, не открывая глаз. Голос был хриплым, с присвистом.
— Жди. — ответил Винченцо.
— Я и так жду. Уже сколько дней. А он всё не идёт. Боится?
— Он не боится никого.
— А себя? — Волков открыл один глаз, здоровый, почти не тронутый. — Он боится себя? Боится того, что она умерла по его вине?
Винченцо шагнул вперёд, занёс кулак.
— Не трогай, — Лоренцо остановил его. — Он хочет, чтобы ты его бил. Тогда он закроется.
— Умный мальчик, — Волков усмехнулся. — Твой друг. Всегда был умным. Это он придумал, как вы меня взяли?
— Это неважно. — сказал Лоренцо.
— А что важно?
— Где Милена.
Волков замолчал. В этот момент дверь открылась.
Алессандро вошёл медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он был бледен, под глазами — тени. На нём была та же рубашка, что и два дня назад, мятая, с пятнами крови — чужой, не своей. Он не смотрел на Волкова, а смотрел в пол.
— Все выйдите. — сказал он.
— Алессандро... — начал Лоренцо.
— Выйдите. Я сказал.
Лоренцо и Винченцо переглянулись потом встали и вышли. Дверь закрылась. В подвале остались двое. Дон де Лука и Пахан.
Алессандро подошёл к Волкову, сел напротив, посмотрел ему в глаза.
— Где она? — спросил он. Голос был тихим, почти шёпотом.
— Ты уже спрашивал, — Волков усмехнулся. — Я уже отвечал.
— Ты сказал, что убил её. Я не верю.
— Не веришь — ищи.
— Я ищу, — Алессандро наклонился ближе. — Я перевернул весь дом. Обыскал каждый угол. Там нет её тела.
— Я сказал — река.
— В реке нет её тела. Мои люди проверили берег пять километров в обе стороны.
Волков замолчал. Впервые за всё время улыбка сползла с его лица.
— Ты не нашёл? — переспросил он.
— Ничего.
Волков смотрел на него. В его глазах появилось то, чего Алессандро не видел раньше. Не страх. Не надежду. Что-то другое.
— Значит она жива. — вдруг сказал Волков. Тихо, будто самому себе.
— Что?
— Моя дочь... она жива.
Алессандро сжал кулаки.
— Ты... ты издеваешься надо мной?! Тогда где она?
— Не знаю, — впервые Волков говорил честно. — Я отдал приказ. Мои люди должны были доставить их туда, но они не выходили на связь.
Алессандро смотрел на него. Искал ложь.
— Если ты врёшь...
— Не вру. — перебил Волков.
Алессандро встал, подошёл к стене, ударил по ней кулаком.
— Ты убил её мать.
— Я ранил, — Волков поправил. — В плечо. Хотел, чтобы Милена видела, но не убивал.
— Ты чудовище.
— Я игрок. И я проиграл, признаю, но Совет паханов это так просто не оставит, знай это.
Алессандро смотрел на него долгую минуту, а потом вышел, без слов.
Россия. Деревня. Тот же вечер.
В доме пахло хлебом и травами. Я сидела на лавке, прижимая к себе мать. Она дремала — потеря крови, усталость, боль. Рану перевязали. Врач — пожилой мужчина с добрыми глазами — сказал, что кость не задета, но нужен покой.
Я сидела и смотрела в окно, за ним темнело. Второй вечер в этой деревне.
Мы не звонили и не выходили на связь. Боялись, что отец отследит, но я думала о нём. Об Алессандро.
— Он ищет тебя. — сказала мать, не открывая глаз.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он любит тебя.
— Скоро, — прошептала я. — Я скоро вернусь, просто подожди.
В дверь постучали и я напряглась. На пороге стояла та самая женщина — пожилая, в платке. В руках — миска с горячим супом.
— Поешь, дитя, — сказала она. — Силы нужны.
— Спасибо. — я взяла миску.
— И вот, — она достала из кармана старенький мобильный телефон. — Мой внук оставил. Не знаю, работает ли, но если вам надо позвонить...
Я смотрела на телефон, потом на мать.
— Позвони ему, — сказала мама. — Он ждёт.
Я взяла телефон, мои пальцы предательски дрожали. Смотрела на телефон в своей руке. Старый, потрёпанный, с треснутым экраном, но он мог связать меня с ним.
— Ты дрожишь. — сказала мать.
— Боюсь. — призналась я.
— Чего?
— Что услышу его голос и не смогу сказать то, что должна.
— Сможешь, — мать сжала мою руку. — Ты сильная.
Я глубоко вздохнула и нажала на зелёную кнопку.
Гудки.
Один. Два. Три...
— Алло? — его голос. Хриплый, сломленный, будто он не спал неделю. — Милена? — вдруг спросил он. С надеждой, которая разрывала его изнутри. — Милена, это ты?
— Я, — слёзы хлынули сами собой. — Я здесь. Я жива.
Тишина.
Я слышала, как он дышит. Тяжело, прерывисто, потом — всхлип. Такой, который он не смог сдержать.
— Боже, — выдохнул он. — Боже, Милена...
— Я жива. — повторила.
— Где ты? — его голос дрожал. — Скажи где, я вылечу сейчас же, я...
— Подожди, — я вытерла слёзы, хотя они не кончались. — Сначала скажи мне. Что с Волковым?
— Жив. В подвале. Я не тронул его. Думал, ты захочешь...
— Убей его, — перебила я. — Сегодня, не завтра. Он не должен жить, Алессандро.
— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю, но скажи, где ты, прошу тебя.
— Не могу.
— Почему?!
— Потому что Паханы будут мстить, — я говорила, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Ты же знаешь, Волков был их главой, если я появлюсь, они придут за мной и за тобой.
— Я справлюсь с ними!
— Я знаю... знаю, что справишься, но пока ты будешь с ними справляться, я буду мишенью. Наш ребёнок будет мишенью, Алессандро.
На другом конце повисла тишина.
— Ребёнок? — его голос упал до шёпота. — Ты... ты беременна?
— Да, у нас будет ребёнок.
— Боже, — выдохнул он. — Боже, Милена... я не знаю, что сказать...
— Скажи, что будешь ждать.
— Ты с ума сошла?! — вдруг закричал он. — Как я могу ждать, зная, что ты где-то там, одна, с ребёнком? С ребёнком, который и мой тоже!
— Алессандро...
— Ты в безопасности? — перебил он. — С тобой всё хорошо? Ты не ранена? Врач смотрел тебя? И ребёнка? Всё в порядке?
Я слышала, как он мечется по комнате, как тяжело дышит. Как пытается взять себя в руки и не может.
— Мы в порядке, — сказала я. — Мать со мной. Ранена, но врач перевязал. Меня только ударили по голове. Всё остальное — ссадины.
— Только ударили по голове?! — его голос сорвался. — Милена, это серьёзно!
— Врач осмотрел, — сказала я. — Сказал, что надо отдыхать. Всё будет хорошо.
— Какой врач? Где вы? Как он вас осматривал, если у вас ничего нет?!
Я не выдержала. Слёзы текли по лицу, я не могла их остановить.
— Не знаю, — прошептала я. — Нас приютили добрые люди. Врач из деревни. Старый, но умелый. Он сделал всё, что мог.
— Милена... — его голос дрогнул. — Пожалуйста, скажи, где вы. Я пришлю врача. Своих людей. Я...
— Нет, — я покачала головой, хотя он не видел. — Если ты пришлёшь людей, нас найдут и тогда всё будет зря. Все наши жертвы будут зря.
— Я не могу потерять тебя, — сказал он. — Не могу потерять вас обоих.
— Не потеряешь, — я вытерла слёзы. — Но ты должен сделать то, о чём я прошу. Разобраться с Паханами. Убрать Волкова. Утихомирить Совет. И тогда я вернусь. Мы вернёмся.
— А если они найдут тебя раньше?
— Не найдут. Я в глуши, даже я не знаю, где мы.
— А если ты заболеешь? Если с ребёнком что-то случится?
— Буду звонить, — я сжала телефон. — Раз в неделю. Чаще, если смогу.
— Этого мало, — его голос сорвался. — Это невыносимо мало.
— Знаю, — я закрыла глаза. — Но сейчас это всё, что я могу.
— Я не спал всё это время, — вдруг сказал он. — Не ел. Сидел в твоей комнате, вдыхал твой запах и думал, что сойду с ума. Я не мог дышать без тебя, Милена. Мы не имеем права быть порознь. Это неправильно.
— Знаю, но сейчас так надо. Я не хочу обрекать ребёнка на смерть.
Он молчал долго.
— Ты права. Там ты в большей безопасности. Береги себя, — его голос стал твёрже. — Ради ребёнка. Ради меня. Ради всего, что у нас будет.
— Обещаю, — я вытерла слёзы. — А ты обещай мне, что не будешь делать глупостей. Не полезешь один против всех. Подожди и мы снова будем вместе.
— Жду, — сказал он. — Слышишь? Я буду ждать столько, сколько нужно. Я всё сделаю, чтобы здесь было безопасно.
— Я позвоню через несколько дней.
— Не забывай.
— Никогда, — я посмотрела на мать, которая молча плакала рядом. — Мне пора.
— Я люблю тебя, orsetto,— сказал он. — И нашего ребёнка. Люблю вас обоих.
— А я люблю тебя, — ответила я. — До связи, Алессандро.
— До связи, vita mia. (жизнь моя)
Я нажала на красную кнопку. Телефон выпал из рук. Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Всё, что держало меня все эти дни — сила, решимость, надежда — рухнуло в один миг, потому что я услышала его голос.
— Ты правильно сделала, — мать обняла меня. — Он поймёт.
— Он понял, — сквозь слёзы сказала я. — Это и есть самое больное.
За окном темнело. Где-то далеко, в Италии, Алессандро сидел на полу в пустой комнате, прижимая телефон к груди, и смотрел в потолок.
Она жива. Она беременна. Она вернётся.
Он не спал эту ночь.
Но впервые за долгое время — не от боли. От надежды.
Тгк: nas_divaa