17.The end.
Прошёл год.
Особняк опустел. Не в буквальном смысле — в нём по-прежнему жили Геннадий, Кристина и Герман, но его душа, его самый яркий и самый тёмный обитатель, исчез навсегда. Таня не смогла остаться. Стены, каждая комната, каждый уголок — всё напоминало о нём. О его шагах на лестнице, о его смехе в гостиной, о его молчаливом присутствии на кухне. Особняк стал гигантской гробницей её счастья.
Она переехала. В огромную, стерильно-белую квартиру-пентхаус в самом центре Москвы. Виды были потрясающие: бескрайнее море огней, бьющая в окна неоновая реклама. Но внутри было тихо, пусто и холодно, как в склепе. Всё здесь было её, куплено на деньги от её успешного теперь бутика и на то, что оставил Глеб. Но это «её» не имело значения. Это была просто красивая клетка.
Она кардинально изменилась. Её светлые, «солнечные» волосы, которые он так любил, были окрашены в цвет воронова крыла — иссиня-чёрный, холодный, без единого блика. Она носила только чёрное или белое, дорогие, идеально скроенные вещи, которые сидели на ней как броня. Её лицо, когда-то такое живое и выразительное, стало гладкой, безупречной маской. Она почти не улыбалась. А если и улыбалась — на светских раутах, куда её теперь иногда приглашали как молодую, красивую и трагически овдовевшую наследницу состояния Голубиных — эта улыбка была ледяной, не достигающей карих глаз, в которых поселилась вечная, непроглядная тоска.
О ней говорили. В светских хрониках, в блогах. Её называли «Чёрной леди», «Загадкой Москоу», «Вдовой в мраморе». История её брака с рэпером Pharaoh, его загадочная и ужасная гибель — всё это стало частью городской легенды. Её фотографировали на мероприятиях: высокая, худая, невероятно красивая и бесконечно печальная женщина в чёрном платье, стоящая в стороне от всех, с бокалом шампанского, которого она никогда не допивала. Люди шептались: «Она умерла вместе с ним. Просто тело ходит».
И они были правы. Таня была морально мертва. Её солнечный котик был её солнцем, её центром притяжения, смыслом. С его уходом внутри неё образовалась чёрная дыра, которая засасывала все эмоции, все желания, весь свет. Она функционировала. Управляла своим бизнесом (и делала это блестяще — холодный расчёт заменил страсть), общалась с мамой по телефону, даже иногда виделась с Германом, который повзрослел и стал относиться к ней с болезненной, неуклюжей бережностью. Но это была не жизнь. Это была сложная, автоматическая симуляция.
Однажды вечером, стоя у панорамного окна своей белой тюрьмы и глядя на вечный праздник города внизу, она получила сообщение. Это была Лера. Старая подруга, которая первое время не отходила от неё, а потом, столкнувшись с ледяной стеной, отступила, но не исчезла совсем.
«Тань, я знаю, ты не ответишь. Но я сегодня услышала старый трек Глеба.И вспомнила, как вы смеялись в Таиланде. Он бы не хотел, чтобы ты так жила. Он любил твой свет. Просто подумай об этом».
Таня прочитала сообщение. Пальцы не дрогнули. Она выключила экран и продолжила смотреть в окно. Где-то там, в этой бездне огней, его не было. И не будет никогда. И никакие слова, никакие воспоминания не могли разогреть лёд, сковавший её сердце.
Она была жива физически. Её грудь поднималась и опускалась, сердце билось. Но душа, та самая, что когда-то смеялась, капризничала, злилась и любила так беззаветно, — та душа ушла вслед за ним в тот день на пыльной обочине. И обратной дороги для неё не было.
Она повернулась от окна и прошла в безупречно чистую, безличную спальню. Завтра будет новый день. Такой же длинный, тихий и бесконечно пустой, как и все предыдущие. И она проживёт его. Потому что так надо. Потому что он просил её когда-то быть сильной. И она была. Сильной, как мраморная статуя, красивой, как вечная трагедия, и мёртвой, как тишина в его студии после того, как он ушёл. Навсегда.
The end.