2
Суббота выдалась серой и ветреной. Таня, которой было 22, сидела на широком подоконнике в гостиной и тупила в телефон. За окном лило как из ведра. Два года жизни в особняке Геннадия не превратили его в дом. Он был как очень красивая, пятизвездочная тюрьма. Тепло, чисто, всё есть. А выйти некуда. Вернее, выйти-то можно, но куда? К подругам в их уютные, шумные квартирки, где пахнет пирогами и родители ссорятся на кухне из-за денег? Там она чувствовала себя чужим пришельцем с другой планеты.
Боль от того, что открылось в двадцать, когда она нашла в старом отцовском телефоне целый фотоальбом его с тётей Олей, уже не была острой. Она стала глухой, ноющей, как плохо заживающая рана. Папа сбежал, мама едва выкарабкалась, они переехали к бабушке... Потом Геннадий. Спасение. Слишком резкий переход из нищеты в эту позолоченную клетку. Иногда ей хотелось разбить что-нибудь очень дорогое, просто чтобы услышать звон.
Дверь открылась внезапно. Не в три, как ждали, а уже вечером, когда стемнело окончательно. Ни звонка, ни стука. Скрип, шаги – тяжёлые, мокрые.
Таня оторвалась от телефона и выглянула из гостиной в прихожую.
Там стоял он. Глеб. Старший сын. Призрак, который возникал тут раз в несколько месяцев. Ей он всегда казался неотъемлемой частью этого холодного великолепия – как эта дурацкая абстрактная картина в холле, которую все игнорируют, но не решаются убрать.
Он скидывал мокрую чёрную худи прямо на мраморный пол. Под ней – серая футболка, поношенные чёрные штаны. Он провёл рукой по лицу, смахивая капли дождя со светлых, растрёпанных волос, и его взгляд на секунду зацепился за сверкающую люстру. В зелёных глазах мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое – не раздражение, а скорее усталое знакомство с этой обстановкой. Как будто он думал: «А, всё на своих местах».
Он не видел её в полутьме гостиной. Повернулся и пошёл на кухню, движением, полным привычного безразличия к окружающей роскоши.
Таня, движимая внезапным любопытством, тихо встала и прошла за ним, остановившись в дверном проёме. Она наблюдала, как он открывает огромный холодильник, свет от которого выхватывает его профиль – прямой нос, резкую линию скулы, лёгкую щетину. Он достаёт банку с чем-то, отпивает большими глотками, глядя в стену перед собой. Его поза, поворот головы – всё говорило о человеке, который здесь один и не ждёт компании.
И тут он, должно быть, почувствовал на себе взгляд. Медленно, не торопясь, он повернул голову.
Его зелёные глаза упали на неё. Не скользнули, а именно упали. Остановились.
Он смотрел. Сначала на лицо – на её светлые, уложенные в простой, но идеальный хвост волосы, на большие карие глаза, широко открытые от неожиданности. Потом его взгляд опустился ниже, оценивающе скользнул по её фигуре в простых домашних лосинах и объёмном свитере, задержался на босых ногах с ярко-красным лаком на пальцах.
В этом взгляде не было ничего похабного. Но в нём была такая обжигающая, медленная концентрация, будто он впервые вообще заметил, что в этом доме, помимо мебели, существует ещё кто-то живой. И этот кто-то – молодая девушка.
Таня замерла. Под этим взглядом стало жарко. Не от смущения даже, а от чего-то другого. От ощущения, что её «видят». Не как «падчерицу Геннадия», не как «дочку Кристины», а просто как... девушку. Она даже не заметила, как выпрямила спину.
Уголок его рта – тех самых, чуть поджатых губ – дрогнул. Не улыбка. Скорее короткое, едва заметное движение, похожее на полупризнание: «А, вот ты какая».
Он ничего не сказал. Просто ещё секунду смотрел, затем медленно, как бы нехотя, перевёл взгляд обратно на банку в своей руке, как будто решил, что увиденного достаточно.
Потом он развернулся, поставил банку в раковину и, не глядя больше в её сторону, вышел с кухни. Его шаги, мягкие в носках, затихли в коридоре, ведущем к лестнице.
Таня осталась стоять в дверях. В ушах стучала кровь. Она слышала, как где-то наверху хлопнула дверь. Его комната.
Всё. Ни слова. Ни «привет», ни «кто ты». Только этот долгий, безмолвный, оценивающий взгляд и эта полуулыбка, которая обожгла сильнее, чем если бы он ей что-то грубое сказал.
Она обхватила себя руками, вдруг почувствовав холод. Потом фыркнула, пытаясь вернуть себе ощущение привычной обиды на весь мир. «Самовлюблённый тип», – подумала она, но мысль была пустой, беззвучной.
Она вернулась на свой подоконник, к телефону. Но уже не могла сосредоточиться на переписке с подругой. Перед глазами стояли зелёные глаза, которые смотрели на неё так, будто сдирали с неё все эти два года фальшивого благополучия, всю эту броню из удобства и тоски, и видели просто девчонку, сидящую на чужом подоконнике в чужом доме.
А наверху, в своей старой комнате, Глеб стоял у окна, глядя в ночь. В руке он теребил зажигалку. В голове, вопреки его воле, оставался чёткий кадр: светлые волосы, большие тёмные глаза, полные какого-то детского вызова и взрослой усталости одновременно, и этот нелепый, яркий лак на босых ногах на холодном мраморном полу. Контраст. Диссонанс. Как нота, взявшая не в тот аккорд.
Он щёлкнул зажигалкой один раз, потом другой. «Принцесса на развалинах», – пронеслось у него в голове мимолётной, почти музыкальной строчкой. Потом он отбросил мысль, как отбрасывал всё лишнее, что мешало работе. Но образ почему-то не стирался. Он просто завис где-то на периферии, тихий и навязчивый, как этот бесконечный дождь за окном.
Ну что,как вам эта книга?
Мне очень нравится!
Решила для большего вайба добавлять картинку,как думаете это идея норм или стрем?