1
Таня с самого детства помнила запах дорогого парфюма в прихожей и блеск хрустальной люстры в гостиной. Её мир был большим, светлым и очень, очень красивым. Папа – успешный бизнесмен, который привозил из командировок кукол в шелковых платьях. Мама – утончённая женщина, которая проводила дни в спа-салонах и за ланчем с подругами. Их особняк на окраине города был её королевством. Она могла капризничать, дуться из-за не того оттенка роз в букете, и все тут же бросались её ублажать. Она росла, уверенная, что мир создан для того, чтобы ей в нём было удобно и светло.
Единственным пятном в этой идеальной картинке была странная холодность между родителями. Они почти не разговаривали друг с другом, а если и говорили, то сквозь зубы. Мама часто грустила, глядя в окно, но когда Таня спрашивала, в чём дело, она просто гладила её по голове и говорила: «Всё хорошо, солнышко. У мамы просто настроения нет».
Ложь раскрылась в один вечер, обычный будний. Таня, тогда уже двадцатилетняя , искала на папином забытом на диване телефоне старые фотки с отдыха. И наткнулась на переписку. Не просто переписку, а годы переписки. С тётей Олей, маминой родной сестрой. Слишком нежные слова. Фотографии. Встречи в отелях в те самые дни, когда папа был «в командировке», а тётя Оля «в санатории».
Мир не рухнул. Он взорвался, разлетелся на миллион острых осколков. Сквозь гул в ушах она слышала крики. Сначала мамин – тихий, прерывивый, полный такого недоумения и боли, что Таня навсегда запомнила этот звук. Потом папин – грубый, оправдывающийся. «Это было всегда, Кристина! Ты что, думала, я буду жить с тобой, как с холодной статуей? Оля хоть человек!».
Потом была тишина. Долгая, мёртвая. Папа ушёл той же ночью, хлопнув дверью. Мама не выходила из комнаты неделю. Таня, привыкшая, что завтрак появляется сам собой, впервые в жизни разогревала себе пельмени и плакала над кастрюлей.
Оказалось, что «огромное состояние» папы – это долги, залоги и красивая картинка. Особняк продали за долги. Дорогие машины, шубы, украшения – всё ушло с молотка. Их с мамой приютила бабушка, мамина мать, в своей маленькой двушке в панельной пятиэтажке. Из своего прежнего мира Таня взяла с собой только чемодан одежды, старую плюшевую собаку и звенящую пустоту внутри.
Мама сломалась. Она целыми днями лежала на диване, глядя в потолок. Потом заставила себя встать. Устроилась в ближайшую парикмахерскую «У Елены». Руки, привыкшие к нежному уходу, теперь весь день пахли краской для волос и жглись от химии. Она молчала, стала очень тихой и какой-то прозрачной. Таня училась злиться. Злиться на отца, на тётю Олю, на несправедливый мир, на тесную бабушкину квартиру, на одноклассников, которые шептались у неё за спиной.
А потом, как иногда бывает после самого чёрного дня, выглянуло солнце. Им оказался Геннадий. Клиент мамы в парикмахерской. Пришёл подстричься, а ушёл, оставив свой номер на клочке бумажки со словами: «Вы слишком красивая женщина, чтобы так грустить. Позвоните, если захотите просто выпить кофе».
Мама долго смотрела на этот номер. Потом позвонила. Кофе растянулся на ужин, потом на прогулки. Геннадий был полной противоположностью её отцу. Не гладкий и холодный, а немного грубоватый, с большими рабочими руками, но глаза у него были добрые и смотрели на маму так, будто она – единственное сокровище на свете.
Он был богат, очень богат. Но богатством, которое не кричало, а просто было. Своим делом, которое построил с нуля. И огромным домом за городом, куда он однажды пригласил их с мамой на обед.
Переезд в особняк Геннадия был похож на переселение на другую планету. Всё было слишком грандиозно, слишком тихо и слишком ново. Здесь не пахло бабушкиными пирожками, а пахло деревом, чистотой и деньгами. Таня бродила по бесконечным коридорам, чувствуя себя призраком в чужом замке. Она боялась что-то сломать, к чему-то прикоснуться.
Мама оживала на глазах. Она снова улыбалась, смеялась. Геннадий обожал её и не скрывал этого. Он скупал для неё целые бутики, но она просила только цветы и его внимание. Они расписались тихо, в узком семейном кругу. Таня была счастлива за маму. И бесконечно одинока для себя.
В её новой, огромной комнате с видом на парк было всё, о чём можно мечтать. Кроме ощущения дома. Она была «падчерицей». Девочкой из прошлой, сломанной жизни, которую приютили из милости.
Однажды за ужином Геннадий, разливая суп, сказал просто, как о чём-то само собой разумеющемся:
– Кстати, в субботу Глеб приедет. Старший. Надо будет познакомиться.
Таня лишь кивнула, играя ложкой. Она слышала про Глеба. Ему было 29. Он занимался музыкой, жил отдельно, появлялся редко. От Германа, младшего, который жил с ними и был простым и весёлым парнем, про Глеба отзывались с каким-то почтительным недоумением. «Сам по себе», – говорили о нём.
Таня тогда ещё не знала, что этот «сам по себе» старший сын, с его зелёными глазами и миром, отгороженным от всех стеной тишины, станет для неё не просто новым знакомым в этом огромном доме. А тем самым дождём, который сначала будет пугать своей холодностью, а потом смоет всю пыль и боль прошлого, открыв что-то новое и настоящее.
Но это будет потом. А пока она просто смотрела в своё отражение в темном окне особняка, где за стеклом начинал накрапывать тот самый осенний дождь.