глава XXV. дышать вместе
утро выдалось странным.
не тяжелым — именно странным, будто тело проснулось чуть раньше сознания и теперь само не очень понимало, что с этим делать. Лиза открыла глаза не сразу. сначала просто лежала, глядя в потолок, считая трещинки и вспоминая, где она вообще. потом почувствовала. не боль. не тревогу. а это самое неприятное состояние — когда внутри как будто пусто, но пусто липко, вязко, будто кто-то выскреб что-то важное и оставил только неприятный холод.
она перевернулась на бок, подтянула колени, зарылась лицом в подушку.
дышать было нормально. сердце билось ровно. но в груди тянуло, как после долгого плача. рядом Глеб еще спал. на боку, лицом к ней, одна рука раскинута по подушке, другая — у нее под плечом. во сне он выглядел совсем другим: мягче, моложе, без привычной собранности, без напряжения в челюсти.
она смотрела на него пару минут, будто проверяя, здесь ли он на самом деле.
потом осторожно вытащила руку и села.
голова закружилась сразу. не сильно — просто неприятно, как если резко встать после долгого лежания. она посидела на краю кровати, опустив ноги на пол, подышала.
в животе вдруг сжалось.
— блядь... — тихо выдохнула она.
встала и пошла на кухню почти на автомате. там было светло — кто-то ночью не закрыл шторы. утренний город уже жил своей жизнью, машины ехали, кто-то курил у подъезда, кто-то говорил по телефону.
Лиза налила себе воды, выпила залпом.
через пару секунд стало хуже. тошнота накрыла резко, без предупреждения. не сильная, но такая, от которой сразу холодеют ладони. она поставила стакан обратно, оперлась бедром о столешницу, закрыла глаза.
— ну только не сейчас...
желудок скрутило еще раз. она быстрым шагом пошла в ванную, включила холодную воду, умылась, подставляя лицо под струю. стояла так долго, пока дыхание не выровнялось. рвоты не было. но ощущение осталось. когда вышла, Глеб уже сидел на кровати, сонный, с растрепанными кудрями, щурясь от света.
— ты чего вскочила?
— воды хотела, — ответила она слишком быстро.
— ты бледная.
— да ну... — она махнула рукой. — просто не выспалась, наверное.
он встал, прошел на кухню следом, налил себе воды, выпил, потом налил ей еще стакан и поставил рядом.
— пей помедленнее.
она послушно сделала пару глотков, поморщилась.
— кофе не хочу.
— это подозрительно, — усмехнулся он.
— меня от запаха мутит.
он замер.
совсем ненадолго — но достаточно, чтобы это было заметно.
— давно?
— с утра, — пожала плечами она. — ничего страшного.
он кивнул, но брови слегка нахмурил.
поставил чайник.
— давай хотя бы чай. сладкий.
— давай.
пока вода грелась, Лиза села на подоконник, закуталась в его худи, подтянула ноги. руки почему-то были холодные. она потерла ладони друг о друга, потом спрятала их в рукава.
— тебе холодно?
— нет... просто как-то... некомфортно.
— где именно?
она задумалась.
— везде.
он усмехнулся, но без привычной легкости.
— универсальный диагноз.
— ага.
чай она пила медленно, маленькими глотками. на третьем глотке снова накатила тошнота, и она отставила кружку.
— что-то совсем не идет.
— может, ты голодная?
— может.
— давай попробуем что-нибудь легкое.
— потом, — тихо сказала она. — сейчас не хочу.
они вернулись в комнату. Глеб снова лег, притянул ее к себе, устроил у себя под боком. Лиза прижалась, положила голову ему на грудь, слушала сердце.
оно билось чуть быстрее обычного.
— у тебя тоже что-то не так? — спросила она вдруг.
— в смысле?
— ты напряженный.
он усмехнулся.
— профессиональная деформация.
— не ври.
он вздохнул.
— немного колотит, — честно сказал. — но это... нормально.
она кивнула. помолчала.
— знаешь...
— м?
— мне вчера было очень хорошо.
— это заметно.
— и сегодня... как будто за это расплачиваться надо.
он не ответил. погладил ее по спине, медленно, по знакомой траектории.
— это пройдет, — сказал он.
— точно?
— да.
и снова соврал. она закрыла глаза, пытаясь уснуть обратно. не получилось. тело не давало. оно не болело, не тряслось — просто все внутри было слишком пустым, слишком чувствительным, будто нервные окончания кто-то оставил без защиты.
Лиза сильнее прижалась к нему.
— можно я сегодня никуда не пойду?
— конечно можно.
— вообще никуда.
— вообще никуда.
она кивнула, будто это было самым важным решением утра. и еще какое-то время они лежали так — очень близко, очень тихо, делая вид, что это просто плохое утро, а не первый день, когда тело уже начало сильнее требовать чего-то большего, чем просто присутствие рядом.
к обеду в квартире снова стало как обычно. не сразу — сначала просто перестало быть остро, потом мысли перестали цепляться за одно и то же, потом тело наконец вспомнило, что умеет сидеть, ходить и дышать без постоянных усилий.
девушка устроилась на подоконнике с телефоном, листала ленту, время от времени хмыкала и показывала ему какие-то особенно идиотские видео. Глеб возился на кухне, пытался вспомнить, куда дел дуршлаг, и параллельно слушал ее комментарии вполуха.
— смотри, — бросила она, протягивая телефон. — это про нас.
— если там кот и депрессия, то очень похоже.
— хуже, — сказала она. — там люди делают ремонт. дом разбирают. и заново строят.
он посмотрел, сначала сильно рассмеялся, но потом поморщился.
— мы до этого еще не докатились.
— пока, — кивнула она. — но у тебя на балконе уже намечается строительная площадка.
— это творческий хаос.
— это три пустых коробки, старый усилитель и сломанный стул.
— символы пути.
она рассмеялась, отложила телефон, слезла с подоконника и прошла на кухню.
— что готовим?
— пытаюсь понять, что из этого еще живое.
она заглянула в холодильник, покрутила носом.
— давай пасту.
— ты вчера хотела рис.
— я передумала.
— а позавчера ты хотела заказать доставку.
— я в процессе самоопределения.
он фыркнул, протянул ей нож.
— режь помидоры, философ.
они возились рядом, то сталкиваясь локтями, то одновременно тянувшись к одной и той же полке.
— ты всегда так готовишь? — спросила она, наблюдая, как он аккуратно вымеряет соль.
— да.
— зануда.
— зато съедобно.
— спорный аргумент, — ухмыльнулась она, кидая в сковородку последний кусочек помидора.
когда все было готово, ели прямо на кухне, стоя, опираясь бедрами о столешницу.
— мы нормальные вообще? — вдруг спросила она.
— смотря по каким критериям.
— по критериям людей, которые едят пасту стоя.
— это очень рок-н-ролльно.
— это очень лень мыть тарелки.
он пожал плечами.
— компромисс.
после обеда они так и не разошлись по делам. Глеб устроился на диване с ноутбуком — что-то правил в демках, время от времени матерился на зависший проект. Лиза лежала рядом, поперек, закинув ноги ему на колени, читала что-то в чате с подругами и комментировала происходящее вслух, парень иногда отвечал.
— Катя опять рассталась.
— в который раз?
— в пятый.
— стабильность.
она хмыкнула, отложила телефон, вытянулась.
— у тебя диван неудобный.
— ты просто неправильно лежишь.
— я лежу идеально. это диван неправильный.
он сдвинул ее ноги, сел удобнее, подтянул к себе.
— так лучше?
— гораздо.
какое-то время они просто сидели молча. не в тишине — с музыкой из колонки, с шумом машин за окном, с редкими щелчками клавиатуры.
в какой-то момент девушка все-таки чуть напряглась — не резко, не заметно сразу. просто стала чаще менять позу, теребить край пледа.
Глеб заметил это не сразу. а потом заметил — и просто положил руку ей на живот, теплую, спокойную.
— нормально?
— да... — кивнула она. — просто немного тянет.
— хочешь чаю?
— позже.
и на этом все. без драм. без беготни. без разговоров о том, что «опять». она просто снова улеглась удобнее, прижалась плечом, выдохнула.
через полчаса они уже спорили о том, какой фильм включить.
— только не этот, — простонала она. — я его видела уже три раза.
— значит, самое время посмотреть в четвертый.
— я тогда усну.
— отлично, меньше комментариев.
— наглец.
— профессионал.
в итоге включили что-то третье, оба почти не смотрели, больше комментировали, смеялись, перебивали друг друга.
Лиза пару раз вставала за водой, пару раз возвращалась с чем-то лишним — то яблоко притащит, то печенье.
— ты у нас завхоз?
— я просто забочусь о бытовом комфорте.
— звучит подозрительно взрослo.
к вечеру в квартире стало совсем спокойно. так спокойно, как бывает не тогда, когда все идеально, а тогда, когда просто ничего не ломается. и это, почему-то, казалось редкой роскошью.
Глеб в какой-то момент поймал себя на том, что давно не смотрел на подоконник. не потому что не помнил. просто... не было нужды. он посмотрел на Лизу — она сидела на полу, собирала разбросанные записи обратно в стопку, что-то тихо напевала себе под нос. и вдруг очень ясно понял: вот сейчас, в этом дне, в этой квартире, они живут так, как будто у них правда есть обычная жизнь. и это было одновременно очень приятно и очень опасно.
к вечеру все пошло не так резко, как обычно — а подкрадываясь. не ударом, не паникой, а чем-то вязким, медленным, будто тело сначала само не решило, плохо ему или просто устало.
девушка сначала этого даже не заметила. она стояла на кухне, резала яблоко, слушала, как Глеб в комнате спорит сам с собой о каком-то аккорде, и в какой-то момент просто поймала себя на том, что нож в руке стал слишком тяжелым. не физически — как будто рука вдруг вспомнила, что у нее есть предел. положила нож. постояла. вдохнула глубже.
внутри неприятно потянуло — где-то под ребрами, ближе к желудку. не больно. мерзко. как бывает перед простудой или от плохой еды.
фигня, — решила она.
через пару минут к этому добавился холод. не в комнате — в руках. ладони стали ледяными, будто она держала их под водой. она снова потерла их друг о друга, но ощущение не уходило.
Глеб выглянул из комнаты.
— ты че там застряла?
— да щас, — отмахнулась она. — сейчас приду.
она прошла в ванную почти автоматически. закрыла дверь. встала перед раковиной, оперлась ладонями о край. первое, что накрыло — тошнота. резко, внезапно, как будто кто-то толкнул изнутри.
она успела только наклониться, открыть воду, подставить лицо под холодную струю.
— спокойно, — прошептала себе. — спокойно, это просто...
она не договорила. желудок свело сильнее. она сглотнула, зажмурилась, дышала часто, поверхностно, как учили когда-то на физре при беге.
почти рвало. не до конца — так, на грани, когда тело уже решило, а ты еще пытаешься удержать. она долго стояла так. минуты растянулись, перестали быть понятными. холодная вода стекала по щекам, по шее, по запястьям. дрожь начала проступать постепенно — сначала в пальцах, потом в коленях.
только бы не сейчас, — мелькнуло. — только бы не при нем...
она выключила воду, вытерла лицо полотенцем. в зеркало посмотрела мельком — и сразу отвернулась. цвет лица был не ее. слишком бледный. слишком ровный.
она посидела на крышке унитаза, обхватив себя руками, стараясь не стучать зубами. когда показалось, что можно выходить, встала — и тут же снова присела: закружилось. дверь открыла не сразу. вышла медленно, как будто просто долго умывалась.
Глеб сидел на кровати, что-то печатал в телефоне. поднял голову.
— ты чего так долго?
она пожала плечами, как можно небрежнее.
— нормально... просто... живот прихватило.
он нахмурился.
— давно?
— да нет... — она запнулась. — с утра, наверное.
слишком быстро сказала. он это услышал. подошел ближе, внимательно посмотрел на нее.
— у тебя руки ледяные.
— вода холодная была.
— ты трясешься.
— мне всегда холодно, ты знаешь.
он не ответил сразу. положил ладони ей на плечи — теплые, уверенные.
— Лиз...
— все нормально, — перебила она быстро. — правда. просто не поела нормально.
он чуть отстранился, посмотрел на нее сверху вниз. молча. так, как смотрят не на слова, а на тело. на дыхание. на цвет губ. на напряжение в челюсти.
— тебя тошнило? — тихо.
она секунду колебалась.
— почти.
он кивнул. медленно. без вопросов.
он понял — это не «живот». не «устала». не «нервы». это было слишком знакомо. слишком телесно. слишком похоже на то, что он сам знал годами.
— давай ты сядешь, — спокойно сказал он. — просто сядь.
она подчинилась без спора. Глеб сел рядом, укрыл пледом, как будто от холода.
— кружится?
— немного.
— сердце как?
— быстро.
он кивнул снова. провел ладонью по ее спине, медленно, сверху вниз.
— скажи честно, — тихо. — когда в последний раз?
она отвернула взгляд.
— вчера.
— только вчера?
пауза.
— да.
еще одна пауза.
— много?
она не ответила. он и так понял. положил лоб ей на висок, выдохнул.
— блядь...
не зло. не резко. устало.
она вдруг очень тихо сказала:
— я не хотела, чтобы так.
он усмехнулся криво.
— никто не хочет.
они сидели так долго. она все еще подрагивала, но уже меньше. тошнота отступила, оставив после себя пустоту и мерзкий привкус во рту. Глеб не отходил. просто сидел рядом, держал ее за запястье, будто проверяя пульс, и думал: это был первый раз, когда ее тело сказало это вслух. первый раз, когда она сделала это сама. и скрыла. и дальше делать вид, что «пока нормально», уже не получится.
они сидели так еще какое-то время — молча, почти не двигаясь. не потому что нечего было сказать, а потому что любое слово сейчас могло сломать тонкое равновесие, которое только-только вернуло ее в тело.
Лиза первая нарушила тишину. не сразу словами — движением. она медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками, уткнулась подбородком.
— странное чувство, — сказала вдруг тихо. не глядя на него.
Глеб повернул голову.
— какое?
она помолчала.
— как будто внутри все... пустое. и холодное. — поискала слова. — и одновременно тянет. не больно. но так... что не знаешь, куда себя деть.
он не перебивал.
— раньше у меня так не было, — добавила она. — ну, когда просто уставала или нервничала — это другое. а сейчас...
она запнулась.
— сейчас это именно вот... так.
он медленно кивнул.
— тебе сейчас... — начал он осторожно. — хочется?
она вздрогнула не от самого вопроса — скорее от того, что он попал слишком точно.
— не очень, — сказала она быстро, понимая, что это ложь.
пауза. длинная. слишком честная.
— но если честно... — продолжила она тише. — да.
он не изменился в лице, но внутри что-то неприятно сжалось.
— сильно?
— не сильно, — поспешно сказала она. — просто... неприятно. как будто если сделать — станет легче. но не потому что прям хочу. а потому что... ну...
она развела руками, беспомощно.
— потому что так проще.
он кивнул снова.
— ты раньше так чувствовала?
она задумалась. долго. настолько долго, что он уже знал ответ.
— нет, — наконец сказала она. — раньше было... по-другому. там было весело. или просто расслабленно. или чтобы не думать.
пауза.
— а сейчас это как будто не про голову.
он тихо выдохнул. да. вот это и было главное.
— это телеска, — сказал он негромко. — не настроение.
она посмотрела на него впервые за весь разговор.
— это плохо?
он не ответил сразу. подумал.
— это... новый этап.
она усмехнулась криво.
— ты сейчас очень аккуратно сказал «пиздец».
он чуть улыбнулся.
— да.
она отвела взгляд.
— мне не нравится это чувство.
— мне тоже.
еще пауза.
— но ты же понимаешь, — сказала она почти шепотом. — что я сейчас не про «бросить».
— понимаю.
— и не про «я зависима».
— понимаю.
— просто... — она сжала пальцы. — просто мне правда хуево.
он осторожно взял ее ладонь, согрел своими пальцами.
— я знаю.
— и я не хочу сейчас... — она запнулась. — не хочу, чтобы ты думал, что это из-за тебя.
он резко посмотрел на нее.
— Лиз.
— что?
— это не из-за меня. — спокойно. — это рядом со мной. это разные вещи.
она кивнула. но внутри все равно было не совсем так.
— ты боишься? — вдруг спросил он.
она не ответила сразу.
— чуть-чуть.
— чего именно?
она долго смотрела в одну точку.
— что если дальше будет хуже.
пауза.
— и что если мне в какой-то момент станет все равно.
он молчал. потому что знал, как выглядит этот момент. и знал, что сейчас они стояли ровно перед ним.
— я рядом, — сказал он наконец. — и если вдруг...
— не говори «если вдруг», — перебила она.
— хорошо, — кивнул. — когда станет тяжелее — ты мне скажешь.
— скажу.
— честно?
— честно.
он слегка притянул ее к себе, обнял, не сильно — так, чтобы не давить. она уткнулась лбом ему в плечо.
— странно, — прошептала она. — еще пару месяцев назад я даже не знала, как это вообще ощущается.
— да.
— а сейчас...
она не договорила. и в этом недоговоренном Глеб услышал главное. не страх. не панику. а принятие, которое приходит слишком рано.
когда в дверь позвонили, в квартире уже пахло чаем и сигаретами. не уютом — скорее тем самым нейтральным воздухом, в котором обычно легче притворяться, что все в порядке.
Глеб открыл почти сразу. на пороге стояли трое. Серафим — как всегда, с этой своей привычной полууставшей улыбкой, в куртке нараспашку. за его плечом Гриша, в толстовке на два размера больше, с наушниками на шее. рядом Даня — спокойный, собранный, с пакетом в руке, как будто зашел не в гости, а по делу.
и чуть в стороне — еще один. высокий, худой, с очень ровной осанкой и странно внимательным взглядом. лицо спокойное, почти отстраненное, но глаза цепкие — не любопытные, а изучающие.
Серафим первым зашел в квартиру.
— ну, привет, семейство, — усмехнулся он, стаскивая куртку. — живы?
— пока да, — хмыкнул Глеб. — проходи.
Лиза вышла из комнаты почти сразу.
— о, привет, — улыбнулась она, увидев Гришу и Даню. — вы как здесь?
— мы после репы решили зайти к вам на разведку, — сказал Гриша. — проверить, не одомашнился ли наш фронтмен окончательно.
— уже, — невозмутимо ответил Глеб.
Даня молча обнял его одной рукой, коротко, крепко.
— ты как?
— жив.
— это уже неплохо.
Серафим тем временем обернулся к четвертому.
— а это, кстати, Андрей, — сказал он. — тот самый — пирокинезис. я рассказывал вам о нем.
— приятно познакомиться, — спокойно произнес тот, протягивая руку.
— Лиза, — она пожала руку, улыбнулась. — приятно.
Андрей задержал взгляд на ней на долю секунды дольше обычного. не пристально. не настойчиво. просто отметил. и кивнул. они прошли на кухню.
кто-то сел на подоконник, кто-то на стол, кто-то прямо на пол.
Серафим достал из пакета бутылку вина и пару банок пива.
— культурно сегодня, — прокомментировал Даня.
— мы в гостях, — пожал плечами Сидорин. — стараюсь выглядеть приличным человеком.
разговор пошел сразу. о какой-то записи, о реп-точке, о том, как Глеб опять потерял флешку с демками, об Андрее и почему Фима так хотел познакомить с ним Глеба и Лизу.
Гриша, как всегда, смеялся громче всех, Даня больше слушал, иногда вставляя короткие, точные реплики.
Лиза сначала ожила. реально ожила. смех стал легче, голос — выше, глаза — живее. она сидела между Глебом и Серафимом, перебрасывалась с ними фразами, пару раз даже поддела Даню за его вечную серьезность.
— ты вообще умеешь смеяться?
— иногда, — спокойно. — но это редкое зрелище.
— зря, у тебя лицо для этого хорошее.
он усмехнулся — коротко, почти незаметно.
Андрей все это время почти не говорил.
сидел чуть в стороне, с чашкой чая, слушал. наблюдал. не в лоб. не оценивающе. как человек, который умеет читать между движениями.
минут через двадцать Лиза начала медленно сдуваться. сначала незаметно. перестала перебивать. начала чаще молчать. улыбка стала держаться дольше, чем хотелось. она потянулась за бокалом, сделала пару глотков, поморщилась.
Серафим это заметил почти сразу.
— ты какая-то бледная сегодня, — сказал он как бы между делом.
— нормально все, — ответила она автоматически.
— ты точно не врешь?
она пожала плечами.
— ну... чуть мутит.
он кивнул. но не ей. Глебу. очень аккуратно. почти незаметно. и этот взгляд Глеб понял сразу.
он чуть выпрямился, положил ладонь ей на спину, мягко.
— хочешь прилечь?
— не надо, — сказала она слишком быстро. — сейчас пройдет.
Андрей впервые заговорил. тихо. спокойно. почти буднично.
— вода есть?
— да, — ответил Глеб. — сейчас.
он принес стакан, протянул Лизе. она выпила половину залпом, поставила обратно, выдохнула.
— спасибо.
Федорóвич смотрел на нее внимательно.
— с утра так? — спросил он просто.
она замялась.
— ну... да.
— тошнило?
— почти.
он кивнул. и больше ничего не сказал. но в этом кивке было больше понимания, чем было бы в любых расспросах.
Гриша что-то рассказывал про концерт, Баслин слушал, но оба уже начали краем глаза следить за тем, что происходит сбоку.
девушка вдруг побледнела сильнее, резко сжала край стола.
— я... в туалет, — сказала она тихо.
Глеб поднялся сразу.
— я с тобой.
— не надо, — быстро. — я сама.
он все равно вышел за ней следом, остановился у двери. изнутри было слышно, как она включила воду. слишком громко.
Серафим молча сел ближе к Андрею.
— вот об этом я и говорил, брат, — начал он тихо. — что думаешь?
— думаю, — так же тихо ответил тот, — что она уже чувствует больше, чем хочет признавать.
— а он?
— он знает. просто делает вид, что еще можно тянуть.
Серафим выдохнул — его догадки подтвердились.
— блядь...
через пару минут дверь открылась. блондинка вышла бледная, с мокрым лицом, вытирая руки о полотенце.
— все нормально, — сказала она почти сразу. — просто накрыло.
Глеб подошел, молча обнял за плечи.
— пошли, — тихо. — в комнату.
она кивнула. уже в коридоре Андрей негромко сказал Глебу:
— если станет хуже — скажи. я рядом.
без пафоса. без угроз. просто констатация факта. Глеб кивнул. и в этот момент к нему в голову начала закрадываться мысль: в их замкнутый, аккуратно выстроенный мир только что вошел человек, который видит разрушение раньше и лучше, чем они сами.
когда Викторов увел ее в комнату, на кухне осталось слишком много воздуха. и слишком много недосказанного. дверь закрылась негромко. из спальни, где Лиза пыталась устроиться удобней, доносились шорохи.
а на кухне все вдруг замолчали. не неловко — напряженно.
Серафим первым откинулся на спинку стула, выдохнул.
— ну вот... — тихо сказал он. — началось.
Гриша посмотрел на него, потом на Даню.
— это что вообще было?
Даня медленно покрутил кружку в руках.
— не похоже на «просто плохо», — сказал он спокойно и криво усмехнулся, бросив многозначительный взгляд на Глеба исподлобья.
Серафим кивнул.
— да я знаю.
Андрей сидел чуть в стороне, опираясь локтями о стол, сцепив пальцы. смотрел в пол.
— сколько ей лет? — спросил он вдруг.
— двадцать, — ответил Глеб автоматически. — почти двадцать один.
Андрей медленно кивнул.
— давно у вас это?
Глеб не ответил сразу. потому что вопрос был слишком точный.
— пару месяцев, может, чуть больше, — наконец сказал он. — сначала вообще редко. потом... чаще.
— вместе? — уточнил Андрей.
— да.
Серафим бросил на Глеба быстрый взгляд.
— и ты реально думал, что это пройдет само?
— я думал... — он запнулся. — что пока не так серьезно.
Андрей поднял на него глаза. не строго, не с осуждением. просто очень внимательно.
— Глеб, — сказал он спокойно. — серьезно становится не тогда, когда человек каждый день.
пауза.
— серьезно становится тогда, когда тело начинает просить.
на кухне стало совсем тихо. Гриша нервно поерзал.
— она сейчас... это типа ломка?
— пока нет, — ответил Андрей. — это начало. предломочное состояние. по крайней мере, надеюсь на это. когда организм уже понял, что есть способ регулировать боль.
Серафим тихо выматерился.
— блядь...
Даня посмотрел на Глеба.
— ты давно замечал?
он пожал плечами.
— последние пару недель. но она... она старается держаться. и я...
он не договорил. Серафим посмотрел прямо.
— и ты что?
пауза.
— я иногда оттягивал, — признался он тихо. — специально. чтобы не сразу. чтобы не часто.
Андрей кивнул.
— и этим только усиливал контраст — буквально качели для организма.
Глеб сжал челюсть.
— я не хотел...
— я знаю, — перебил Андрей. — ты не вредишь. ты просто... не умеешь быть трезвым рядом с тем, кого любишь.
эта фраза ударила неожиданно точно. Серафим долго молчал, потом тихо сказал:
— она очень быстро меняется.
— да, — согласился Андрей. — потому что она не из этой среды. по ней видно.
пауза.
— такие либо выскакивают вовремя, либо сгорают быстрее всех.
Даня нахмурился.
— а сейчас она где? — спросил он у Федоровича, но смотря на Глеба почти в упор.
— посередине, — ответил тот. — самое опасное место.
Даня кивнул и отвернулся от Глеба. Гриша сглотнул.
— и что делать?
Андрей пожал плечами.
— честно?
пауза.
— либо вы сейчас максимально аккуратно держите границы. либо через полгода разговор будет уже не про «плохо», а про «куда везти».
Серафим потер лицо ладонями.
— охуенно.
— я не пугаю, — спокойно добавил Андрей. — я просто говорю, как бывает.
он посмотрел на Глеба.
— ты ее очень любишь, да?
тот не стал отрицать.
— да.
— это видно.
пауза.
— тогда запомни одну вещь, — тихо. — ты для нее сейчас не просто парень. ты для нее — точка доступа. к спокойствию, к теплу. и, самое страшное — к веществу.
Глеб резко поднял глаза.
— я никогда...
— я знаю, — мягко сказал Андрей. — ты не толкаешь.
пауза.
— но ты рядом, когда становится плохо.
и ты тот, через кого это легче всего легализовать.
Серафим посмотрел на него долгим взглядом.
— и что, блядь, делать?
Андрей подумал.
— пока — наблюдать.
— охуенный совет.
— серьезно. — он поднял взгляд. — не пугать. не давить. не лечить.
пауза.
— и очень внимательно следить за моментом, когда она перестанет различать «хочу» и «надо».
Даня тихо сказал:
— мне кажется, этот момент уже близко. либо уже настал, — посмотрел на Викторова, без упрека, но строго. — я помню тебя в этом, Глеб. и я отлично знаю, как это начинается.
Глеб резко встал.
— хватит.
все посмотрели на него.
— она сейчас там одна и ей плохо, — сказал он жестко. — а вы тут уже хороните ее.
— я не хороню, — сказал Андрей тихо. — я пытаюсь сделать так, чтобы вы потом не хоронили по-настоящему.
он еще не успел закончить фразу, как из глубины квартиры донесся звук. не громкий. не крик. короткий, сдавленный всхлип — такой, какой вырывается, когда человек уже слишком долго держался и тело сдает быстрее головы.
Глеб сорвался сразу. даже не подумал. просто резко развернулся, почти ударив локтем край стола, и пошел быстрым, слишком резким шагом в коридор.
— Лиз...
Андрей поднялся почти одновременно. без суеты, без слов. когда Серафим тоже инстинктивно двинулся следом, тот коротко поднял ладонь. жест был спокойный, но очень четкий. «не надо».
Сидорин понял. замер. Гриша и Даня переглянулись, будто выразив понимание о беспокойстве друг друга.
Андрей уже шел за Глебом. тихо. ровно. как человек, который знает, что может понадобиться рядом, но не имеет права мешать. в комнате было полутемно. девушка сидела на кровати, согнувшись почти пополам, уткнувшись лицом в ладони.
плечи ходили мелко, неровно. она не плакала вслух — просто воздух выходил с перебоями, как будто дыхание не успевало за телом.
— Лиз, — сразу. — эй... посмотри на меня.
он сел рядом, обнял, притянул к себе. она уткнулась ему в грудь, пальцы судорожно вцепились в его футболку.
— прости... — прошептала она куда-то в ткань. — мне просто... вдруг стало...
голос сорвался.
— тихо, — он гладил ее по спине, медленно, почти машинально. — тихо. ты ни в чем не виновата.
Федорович остался у двери. не входил полностью. не вмешивался. просто смотрел. и очень быстро понял, что происходит. дыхание сбитое. руки явно холодные. дрожь не от эмоций.
— Лиз, — мягко сказал он, не повышая голоса. — можно я подойду?
она чуть отстранилась от Глеба, посмотрела в сторону двери. кивнула.
Андрей подошел ближе, присел на корточки напротив.
— скажи, пожалуйста, — спокойно. — сейчас больше тошнит или трясет?
она задумалась, сглотнула.
— трясет... сильно.
— давно так резко?
— минут пять... может, десять.
он кивнул.
— дыхание часто сбивается?
— да.
— хорошо, — сказал он так, будто это правда хорошо. — это не паника. это откат.
Глеб резко поднял на него глаза.
— откат?
— да, — спокойно. — не ломка. пока еще не она.
пауза.
— но тело уже ищет привычную точку опоры.
парень задумался, глядя на Глеба так, будто давал понять, что если еще что-то — это уже не откат, не паника, не «плохо», а ломка. Викторов и сам это уже понимал, но теперь он не мог от этого отмахнуться, потому что кто-то со стороны это утвердил, как печатью.
Лиза слушала, не до конца понимая, но цепляясь за спокойствие в его голосе.
— мне страшно, — прошептала она. — я не понимаю, что со мной...
— ты понимаешь, — мягко сказал Андрей. — просто не хочешь называть это вслух.
она закрыла глаза. Глеб крепче обнял ее.
— что сейчас делать? — тихо спросил он.
Андрей подумал.
— сейчас — согреть.
пауза.
— и не оставлять одну.
он посмотрел на Лизу.
— встать сможешь?
— попробую...
Глеб помог ей подняться, усадил глубже на кровать, укрыл пледом. Андрей принес из кухни стакан воды, дал девушке в руки.
— медленно. не спеши. маленькими глотками.
она пила осторожно, все еще дрожа. через пару минут дыхание выровнялось. не идеально — но стало ровнее.
Андрей внимательно следил за каждым изменением.
— сейчас будет легче, — сказал он. — на время.
она кивнула.
— спасибо...
он слегка улыбнулся.
— не за что.
и уже тише, почти только для Глеба:
— дальше будет сложнее.
пауза.
— но пока вы еще в зоне, где можно не развалиться.
Глеб молчал. держал ее за руку. и впервые очень ясно чувствовал, что момент, когда все было еще «просто», у них только что закончился.
через несколько минут Лизе правда стало чуть легче. не хорошо — просто перестало быть невыносимо. дрожь ушла из плеч, дыхание выровнялось, лицо перестало быть совсем чужим. она лежала, укрывшись пледом, смотрела в потолок и время от времени глубоко выдыхала, будто проверяя, на месте ли еще тело.
Глеб сидел рядом, не отпуская ее руку. Андрей наблюдал молча. когда увидел, что состояние стабилизировалось, очень тихо сказал:
— сейчас не трогай ее. просто будь рядом — просто присутствуй.
пауза.
— я Глеба заберу на минуту.
Лиза едва заметно кивнула.
парень поднялся, сделал шаг к двери, потом почти незаметным жестом позвал Глеба за собой. не словом. движением пальцев. Викторов осторожно встал, поправил плед, наклонился.
— я рядом, — шепнул.
— я знаю, — так же тихо ответила она.
в коридоре Андрей сразу прикрыл дверь в спальню. потом — кухонную. не резко. аккуратно. будто изолируя пространство от всего лишнего. они остались в узком, полутемном коридоре. лампа под потолком давала тусклый, желтоватый свет.
Федорович оперся спиной о стену, посмотрел на Глеба очень внимательно. не как врач, но и не как друг. скорее как человек, который сейчас будет говорить вещи, от которых нельзя будет отмахнуться.
— сколько раз за последние две недели ты думал, что «еще не все так плохо»?
Глеб не ответил. потому что счет был слишком большим.
— честно, — сказал Андрей тихо.
кудрявый выдохнул.
— каждый день.
Андрей кивнул.
— а сколько раз ты ловил себя на том, что боишься оставить ее одну, потому что не знаешь, что с ней будет?
Глеб сглотнул.
— тоже каждый день.
пауза.
— а сколько раз ты сегодня думал, что если сейчас дать ей — станет легче?
он закрыл глаза.
— ...много.
Андрей подошел ближе.
— Глеб.
он произнес его имя так, как произносят, когда уже нельзя говорить обходными словами.
— ты понимаешь, что она уже не «балуется»?
— я знаю.
— ты понимаешь, что это уже не про компанию, не про весело и не про «рядом с тобой»?
Глеб кивнул. медленно.
— это про то, что ее тело учится выживать через это.
эта фраза застряла в нем, как игла.
— ты видел сейчас ее руки?
— да.
— это не эмоции.
пауза.
— это автономная нервная система.
Глеб отвернулся.
— я не хотел...
— я знаю, — сразу. — ты вообще тут ни разу не злодей, Глеб.
пауза.
— ты просто оказался тем, рядом с кем ей легче падать. но и без тебя она упала бы намного быстрее. это палка двух концов.
это было слишком точно. слишком больно. Глеб вдруг провел ладонью по лицу, сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
— я не могу ее отпустить, — сказал он глухо. — я правда не могу.
Андрей присел рядом. не утешая. не обнимая. просто рядом.
— я не прошу отпускать, — сказал он спокойно. — я прошу тебя перестать делать вид, что ты можешь это контролировать.
Глеб тихо усмехнулся.
— а кто тогда может?
— никто, — ответил Андрей. — в этом и проблема.
он помолчал.
— скажи мне честно.
пауза.
— ты сейчас больше боишься за нее
или боишься потерять ее?
Глеб долго молчал. слишком долго. и именно это было ответом. Андрей тихо выдохнул.
— вот это и есть корень созависимости.
эта фраза ударила неожиданно сильно.
— она сейчас держится за тебя, потому что ты — последнее место, где еще можно чувствовать тепло, — продолжил он. — и ты держишься за нее, потому что через нее ты еще чувствуешь себя нужным.
пауза.
— и это очень красиво, очень романтично и даже нежно. но опасно.
Глеб вдруг закрыл лицо руками. и в первый раз за все это время голос у него сорвался.
— я не хочу, чтобы она так... — тихо. — я не хочу, чтобы она исчезала.
— тогда тебе придется выдержать самое сложное, — сказал Андрей.
— что?
он посмотрел прямо.
— момент, когда она попросит.
пауза.
— и ты скажешь либо «да»,
либо «нет».
тишина стала плотной.
— если скажешь «да» — ты полноценно станешь частью ее зависимости.
— если скажу «нет»...
— ты станешь тем, кто впервые оставит ее наедине с этим.
Глеб поднял глаза. в них было слишком много. страх. любовь. вина. усталость.
— я не выдержу, — прошептал он. — я не выдержу смотреть, как ей плохо.
Андрей очень мягко положил руку ему на плечо.
— выдержишь.
пауза.
— потому что если не выдержишь ты,
не выдержит она.
Глеб моргнул. и вдруг одна слеза все-таки сорвалась. не рыдание. не истерика. просто короткая, тихая слеза, которую он даже не стал стирать.
— я очень боюсь, — признался он.
Андрей кивнул.
— значит, тебе еще не все равно.
пауза. из спальни донесся слабый голос:
— Глеб?..
он вскочил сразу.
— иду.
Андрей поднялся вместе с ним. у двери тихо сказал напоследок:
— я рядом.
пауза.
— и я вижу, куда это идет.
снова пауза.
— и если ты вдруг решишь, что уже не справляешься — не геройствуй. приходи, звони, пиши.
Глеб кивнул. и вернулся к ней. а Андрей остался в коридоре еще на секунду.
потому что слишком хорошо знал этот путь. и слишком ясно видел, что они только что сделали первый шаг туда, откуда обычно возвращаются уже совсем другими людьми.
когда девушке стало спокойней, Глеб вышел на кухню — чтобы она не видела, как он может быть уязвимым. Викторов сидел, уткнувшись локтями в стол, так низко склонив голову, будто пытался спрятаться внутри собственного тела. плечи были напряжены, как струны, дыхание рваное, неглубокое. он не смотрел ни на кого — будто если поднимет глаза, все, что он так отчаянно держит, рассыплется окончательно.
— и что ты будешь делать дальше? — тихо спросил Андрей.
вопрос был простым. почти будничным. и от этого еще страшнее. Глеб молчал долго. слишком долго.
Гриша первым не выдержал.
— Глеб... — осторожно начал он. — ты же понимаешь, что это уже...
— понимаю, — перебил тот резко. и наконец поднял голову. глаза были красные, влажные, злые и растерянные одновременно. — я все понимаю. лучше вас всех понимаю.
он резко встал, сделал шаг в сторону окна, потом обратно, будто не знал, куда деть себя.
— вы думаете, я не вижу? — голос сорвался. — не чувствую? думаете, мне приятно смотреть, как ее трясет по ночам? как она задыхается, сидя в ванной, и пытается улыбаться, чтобы мне не было страшно?
он ударил ладонью по столу. не сильно. но так, что чашки дрогнули.
— я просыпаюсь от ее дыхания, — продолжил он глухо. — проверяю, блядь, каждые два часа, живет она или нет. вы хоть раз так делали?
тишина. Даня встал, подошел ближе.
— Глеб, — тихо. — мы не против тебя. мы рядом. нам она тоже не чужая.
— вы рядом, пока вам не страшно, — горько усмехнулся он. — а я с этим живу.
он провел рукой по лицу.
— я ее люблю.
сказал это так, будто признался в преступлении.
— я не «привязался». не «привык». не «удобно». не так, как раньше, не так, как других до нее... я реально ее люблю, — голос снова дрогнул. — понимаете? так, что если с ней что-то случится, я просто... не знаю, что со мной будет.
Серафим резко поднялся.
— да мы это видим, блядь! — выдохнул он. — именно поэтому и сидим тут! и поэтому я позвал Андрея!
он подошел ближе.
— но любовь — это не значит тащить человека с собой в яму.
Глеб резко повернулся.
— а ты думаешь, я ее туда тащу?
— ты не вытаскиваешь, — очень тихо сказал Андрей.
эти слова ударили очень больно. Глеб побледнел.
— я... я пытаюсь...
— нет, — спокойно продолжил Андрей. — ты боишься. и это нормально. но ты сейчас не спасаешь. ты отсрочиваешь.
Глеб резко сел обратно.
— если я сейчас все обрублю... — прошептал он. — она меня возненавидит. она решит, что я ее бросаю, когда ей хуже всего.
— а если не обрубишь, — тихо сказал Даня, — она может просто не дожить до того момента, когда сможет тебя ненавидеть.
Глеб закрыл лицо ладонями. плечи начали дрожать.
— я не выдержу... — прошептал он сквозь пальцы. — я не выдержу, если она умрет из-за меня...
Серафим сел напротив, накрыл его руку своей.
— она не умирает из-за тебя, — сказал он. — но она тонет рядом с тобой.
Глеб резко выдернул руку.
— я тоже тону!
это прозвучало почти как крик.
— вы думаете, мне легко? — он поднял глаза, и теперь слезы уже не прятались. — я сам на этом живу, блядь. я сам каждый день выбираю — проснуться или не проснуться. а теперь рядом человек, за которого я осознанно несу ответственность, человек ради которого я впервые за много лет хочу... вылезти.
он всхлипнул.
— но чем больше я хочу вылезти... тем сильнее она тонет.
тишина стала почти физической. и в этот момент из коридора донесся тихий звук.
шаг. потом еще один.
Глеб обернулся первым. в дверях стояла Лиза. она явно слышала почти все. глаза блестели, лицо было бледным, губы дрожали.
— ты... ты правда так думаешь? — тихо спросила она.
Глеб вскочил мгновенно.
— Лиз... нет... ты не так поняла...
— ты боишься, что я из-за тебя умру?
он не смог ответить. молчание было ответом. она медленно подошла ближе.
— Глеб... я не хочу умирать.
это было сказано так просто, что у всех внутри что-то оборвалось.
— я просто... — она выдохнула. — мне сейчас правда очень плохо. а без тебя еще хуже.
Андрей посмотрел на нее и понял все окончательно.
— Глеб, — сказал он очень серьезно. — сейчас вопрос не в любви. сейчас вопрос в том, выживет ли она эту ночь.
Глеб замер.
— что ты имеешь в виду?
— давление скачет, пульс нестабилен, рвота уже пошла. если накроет паникой — она может просто потерять сознание и захлебнуться, — сказал он спокойно, без ужаса, но от этого еще страшнее. — ей нужно снять сейчас.
Глеб смотрел на нее так, будто перед ним стоял весь его мир.
— если я дам... — прошептал он, — я тебя окончательно сломаю...
— а если не дашь, — вмешался Серафим, — ты можешь потерять ее сегодня.
тишина.
тяжелая.
липкая.
Глеб не выдержал. вышел из кухни, прошел в спальню, закрыл дверь за собой. потом вдруг резко ударил ладонью по стене — уже по-настоящему, с болью.
— блядь! — почти выкрикнул он. — почему все всегда так?!
Даня тихо подошел к нему, крепко взял его за плечи.
— потому что вы оба живые, — тихо сказал он. — и вам обоим сейчас очень больно. пойдем, Глеб. я понимаю, что ты не хочешь перед ней срываться и выглядеть слабым, но будь в конце-концов ей опорой, хуй с ним — шаткой, но будь.
Глеб зажмурился, резко вдохнул. потом медленно выдохнул и вышел с Даней на кухню.
— я не хочу закреплять это окончательно, — сказал он почти шепотом Андрею.
парень посмотрел на него долго.
— дай ей сейчас просто выжить, — сказал он.
Лиза стояла рядом с Серафимом, который осторожно придерживал ее, обнимая за плечи.
— я не хочу, чтобы ты из-за меня ломался... — прошептала она.
Глеб подошел, обнял ее так крепко, будто боялся, что она исчезнет.
— это не из-за тебя... — сказал он хрипло. — ты со мной. и я... я просто не хочу тебя терять.
он уткнулся лбом ей в висок.
— я тебя люблю, Лиз.
она всхлипнула.
— я тебя тоже...
это было их первое признание друг другу. очень искреннее, но в самый сложный момент. и в этот момент стало окончательно ясно: что бы они сейчас ни выбрали — правильно или неправильно — это решение останется с ними навсегда.
Глеб медленно отпустил ее, снова передал Фиме. прошел в спальню и вынул напас из-под подоконника. когда вернулся, посмотрел на Андрея, еле сдерживая стенания. тот приобнял его, почти по-дружески, с пониманием того, как ему сейчас больно.
— давай, — прошептал Андрей. — давай сюда.
Викторов сначала не понял. вопросительно посмотрел на него. тот кивнул и протянул руку. Глеб отдал.
— только аккуратно, — сказал он. — пожалуйста... аккуратно.
Андрей кивнул.
— я рядом.
он рассмотрел пакетик на свету, будто примеряясь — сколько нужно. осторожно высыпал ровно ту часть содержимого, чтобы не «эйфория» и не «слишком мало». сформировал дорожку и подозвал Глеба.
— лучше будь с ней, — прошептал он и легко хлопнул Глеба по спине.
Лиза посмотрела на Викторова, неуверенно, будто спрашивая — «действительно можно?». тот кивнул и она опустилась, вдохнула и сразу прижалась к Глебу. тот обнял ее крепко. крепче, чем когда-либо. ее голова была у него на груди и он придерживал ее, чтобы так и оставалось — чтобы она не видела его собственных слез.
а Серафим отвернулся к окну.
потому что за много лет дружбы, он никогда не видел Глеба таким уязвимым, даже слабым. оттого становилось приятно и тошно одновременно, потому что она — первая на памяти Фимы, из-за кого Глеб стал таким. и она одновременно его любовь, боль и решение.