Глава 4
Бабушка всегда говорила мне: молчи, когда тебя поливают грязью, иначе будет только хуже. Ее любимая присказка помогла мне собрать мысли воедино, а все колкости,собирающиеся вырваться наружу затолкать куда подальше.
Я находилась в кабинете Олега. Здесь была его скромная обитель, куда он никого из нас не впускал. И вот, теперь, после звонка Людовика, я стояла в его «секретном и недопустимом» месте. Нужно отдать должное моему напарнику. Он не оставил меня, хотя Олег не раз пытался выдвинуть его за дверь. Людовик как самый тяжелый кирпич прислонился к стене, не желая покидать накалённую до максимума атмосферу. Хотя, я не скрою, что мне было бы лучше и проще разговаривать с Олегом на ты, если бы Людовик стоял по ту сторону кабинета, не слыша наш красноречивый и явно расходящейся во мнении ход развития событий.
– Проследить за невинными девочками средь бела дня, Яна! – Причитал Олег, выпуская пар изо рта. – Ты хоть понимаешь, что без официального на то рапорта, это незаконно?
– Вы сами говорили...
– Да! Да, я говорил, нам нельзя упускать это дело, но, напомни–ка мне, давал ли я каких ни будь прямых указаний, касательно оставшихся девочек?
– Если бы Яна не начала... – Попытался вмешаться Людовик.
– Если бы Яна не начала, – передразнил его Олег, – тогда у нас не было бы второго трупа!
Второй труп был бы все равно. Эта мысль прогремела в моей голове как гром среди ясного неба. Его в приоре невозможно было избежать. Не сегодня, так завтра. Девочек подружек в маленьком кругу девять. Значит нам следует ждать еще как минимум восемь трупов, и то в лучшем случае. В худшем трупов окажется все девять.
Повисло умиротворенное молчание. Отчасти, я понимала негодование Олега. У нас появился второй труп и опять никаких улик. На догоревшей свече, которую мы взяли из дома как доказательство, обнаружены отпечатки пальцев нескольких человек. Эти люди не находились в нашей базе данных, а допросить мы их сможем лишь в течении этой недели. Детских отпечаток пальцев не обнаружено. Значит, выдвинутая мною версия, касательно одной малолетней убийцы из группы друзей, отпадает. Людовик, выслушав мое предположение, отрицательно покачал головой, но, в то же время, попросил меня не только держать язык за зубами, но и не убирать эту версию в долгий ящик.
Когда мы приехали в офис, то первым делом поднялись к Француа, подарив ему окровавленный нож и свечи. Француа без промедления и лишних вопросов начал исследовать принесённые предметы, мимолетно сообщив о пистолете. Оказывается, из него стреляли дважды. Один раз в матку, второй раз в воздух для привлечения внимания. К Марине попасть мы не успели. По пути в морг нас перехватил разъяренный Олег. Интересно, сегодняшний, насыщенный событиями день, собирается заканчиваться?
– Никаких отпечатков. – Спокойным голосом пролепетал Олег, разминая виски указательными пальцами обеих рук. - Никаких, кроме вас двоих, свидетелей случившегося. Никаких наводок на потенциального убийцу. Не считая звонка Юбера Жермена Ледюка из психбольницы.
– Тебе звонил Юбер Жермен Ледюк? – Удивился Людовик, переглядываясь со мной. – Зачем?
– Наш «многоуважаемый» патологоанатом Френсис Кринман сбежал из отделения шизофрении. Врачи санитары пытались скрыть его побег, но Юбер опередил их и, раздобыв телефон, позвонил первым делом нам в могильный памятник. Он надеялся на уменьшенную меру пресечения. – Пояснил Олег, понимая о проговорившейся новости. – Его поимкой и поиском занялись наши конкуренты.
– Как давно он сбежал?
– Два дня назад.
– И ты молчал? – Людовик перенял эстафету Олега и стал, буквально, закипать с пустого места. – Как такое можно держать в секрете? Он ведь каннибал!
– Каннибал. – Усмехнулся Олег. – Не доказано его участие в каннибализме. Да и убийцей бывшей врач не является. Так, самый обыкновенный психопат, любящий коллекционировать сердца покойников, от которых отказались родственники. Он же всего лишь своровал тела из пролива, которые оказались там по милости Юбера и Лаврецкой. Потом вырезал остальные оставшиеся органы и сделал из них наивкуснейшее мясное рагу.
Окей, в случившемся виновата не я. Людовик сам приложил руку к поимке психопата слетевшего с катушек патологоанатома, решив, будто сбежавший и находящийся в бегах врач не скроется с места преступления, а учтиво подождет в сторонке, пока он будет занят высвобождением непутевой напарницы из плена. Задумка не сработала. Врач сбежал, но,благодаря действиям внимательной полиции Дании, был пойман и помещен в психиатрическую лечебницу Франции. Туда же, кстати, поместили и нашего любимого Юбера Жермена.
Я задумалась. Патологоанатом с палился, забыв уничтожить разрезанное мертвое тело, оставив его в морозильной камере. Его сменщик, пришедший на следующие утро на своё рабочие место, увидев разрезанное тело, незамедлительно сообщил об увиденном администрации больницы и вызвал полицию. Как Людовик прознал об этом деле, я уже и не помню. Напарник поведал мне о поимке еще одно серийного убийцы, когда я лежала чуть ли не в бессознательном состоянии под воздействием капельниц. Раствор, проходящий через иглу,вколотую в мою вену, помогал организму и мозгу засыпать, что наводило меня на мысль, будто там находятся не лечебные свойства, а какой ни будь успокаивающий препарат для отключения мозгового штурма.
Я скрипнула зубами. По большей части это произошло на рефлекторном пофигизме моей неудовлетворенности. Пофигизм всегда имел свойство появляться не вовремя. Возможно, ему давали толчки воспоминания о моем не слишком радужном детстве, не желающие покинуть мой разум как бы я не старалась. Возвращаясь снова и снова, во сне и наяву, к моменту моего подсознательного заключения и сдерживания моего разума, готовому подчиняться не моей, а чужой воле близкого для меня человека, воспоминания всплывали по не виданному мне щелчку пальцев или взмаху волшебной палочкой. Они будто давали мне некий толчок, говоря со мной, унижая меня и ставя в неловкое положение, заставляя принимать увиденное за действительность давно минувших дней.
Вопрос о смене города проживания на момент поступления в университет пришёлся как нельзя кстати. Мне необходима была смена обстановки. Я хотела начать свою жизнь с чистого листа, имея возможность максимально ограничить контакты и встречи с моим бывшим парнем, проживающей в нашей съемной квартире в Москве вместе с моей лучшей подругой, и постараться набраться отнятых сил, вернувшись в нормальное состояние. Была ли я сумасшедшей? Нет. Ходила ли я лечиться к психологу, поправив свои нервы? Да. Получила ли я нужный мне результат от смены зоны комфорта? Отчасти да, отчасти нет. Видимо эти факторы и способствовали проявлению выплёскивания агрессии в сторону Людовика.
– Гиблое место всегда имеет свои корни. – Выпалила я невпопад ещё одно бабушкино заключение. На меня заинтересованно уставились две пары любопытных глаз, но я не собиралась идти на попятную, понимая всю безвыходность ситуации. – Вам не кажется, что убийца нас хочет предупредить о надвигающихся событиях?
– По–моему, – хмыкнул Олег, – два оставленных трупа, дерзко выставленные в безрассудные композиции, это уже предупреждение, граничащее с безумием.
– В композицию был выставлен один труп. – Людовик поправил Олега. – Первую девочку всего лишь расчленили, а ее части тела засунули в непроизвольном порядке куда попало.
– Но даже над этим куда попало, убийца поразмыслил мозгами, прежде чем осуществить задуманное. – Олег сверкнул глазами. – А это, мой дорогой друг, достойно уважения.
– Мерзкая фантазия, граничащая с безумством, никогда не достойна уважения. – Не согласился с Олегом Людовик.
Я мысленно согласилась с Людовиком, не собираясь удовлетворять своего напарника лишним высказыванием. В детстве, садясь на обожаемое кресло в родительской библиотеке, я брала под Новый Год детективную историю. Мне не описать словами появляющиеся чувство при прочтении леденящей душу истории, придуманную любимым или пока неизведанным мною автором. Иногда, в безлюдные времена, когда мои родители уезжали отдыхать, оставляя на меня нескончаемый поток приходивших нянь, я закрывалась в своей комнате, забиралась на подоконник, закутывалась в любимый теплый плед и часами читала книгу. Моя любовь к детективам крепла с каждой прочитанной книгой и полюбившимся романом, который я умудрялась из родительской библиотеки приносить в свою комнату. Вот так, под впечатлением о прочитанных книгах, я стала журналисткой. Однако я не учла момента, что в книгах дела распутываются намного легче и быстрее, нежели мне показала практика в реальной жизни.
– Рабочий день на сегодня закончен. – Объявил нам Олег, махнув в непроизвольном жесте рукой, разрешая покинуть Могильный Памятник. – И, Яна, еще один труп по твою душу, мне придется отстранить тебя от этого дела.
Я кивнула, понимая всю серьезность сказанных слов. При официальном отстранении от дела, с подписанной бумагой и выговором Олега, Людовику придется заниматься расследованием самостоятельно. Людовик открыл передо мной дверь, пропуская меня вперед. Он осторожно коснулся моего локтя, а рядом со своим ухом, я почувствовала его теплое дыхание.
– Со мной или ко мне? – Словно невзначай, поддразнивая меня, поинтересовался Людовик.
– Ко мне. – Невольно ответила я.
Переступить запретную черту – легко. Я видела в Людовике лишь надоедливого напарника, пытающегося вечно переступить границу дозволенное проведенной линии личного пространства. Возможно, мне пора отпустить свое прошлое и постараться довериться окружающим меня людям. Я решила, спускаясь по лестнице в сторону выхода, что сначала составлю план снятия собственных оков, и освобожу свой рассудок от досужих ужасов восприятия окружающего мира, а потом, постепенно прибегну к его выполнению.
Я, садясь в машину, назвала адрес своей съемной квартиры. Всю дорогу мы ехали молча. Тишину нарушали лишь звуки мчащихся наравне с нами встречных машин. Легкий теплый воздух проникал сквозь щель приоткрытого окна, навевая на меня умиротворенное состояние души. Я прикрыла от усталости глаза, мысленно уговаривая свой организм не привыкать к хорошему чувству спокойствия.
Машина резко остановилась, заставляя меня проснуться. Первым делом я заметила, как Людовик сильно сжал руки, покоящиеся на руле. Он напряженным взглядом смотрел в темный угол, не замечая сигналящих гудков недовольных водителей.
– Людовик, ты... – Я старалась успокоиться, но у меня не выходило. То мимолетное состояние блаженного умиротворения прошло так же быстро, как и появилось. – Какого черта ты остановился на середине дороги?
Людовик с сожалением посмотрел на меня. Его взгляд не выражал ничего хорошего, и я внутренне сжалась, приготовившись к худшему исходу событий.
– Наши давние знакомые свернули на указанную тобой улицу. – Сказал он, соизволив нажать на педаль газа и привести свою машину в движение.
– Наши знакомые? –Как дура повторила я, превращая сказанное в вопрос, удаляя из него лишнее и вылавливая лишь малую суть услышанного.
Естественно, Людовик упоминал школьниц, решив слегка перефразировать их в знакомых. Это происходило у напарника на автомате. Похоже, Людовик принимал за знакомых всех подряд, кого успевал запомнить и повстречать в течении нескольких дней больше двух раз. Бывали случаи, когда Людовик считал знакомого серийного убийцу своим знакомым вплоть до скамьи подсудимых.
Людовик остановил машину около моего подъезда. Я не спешила выходить на улицу, понимая, что если напарник захочет проследить за школьницами, не скрывающиеся в толпе прохожих и, словно маяк, маячившиеся перед нашими глазами, то меня отстранят от дела незамедлительно. Напарник, очнувшись и поняв всю безрассудность идеи, успевшей зародиться у него в голове, пришел к моему же выводу. Он довольно быстро и слажено расслабился, вытащил ключ зажигания и неспешно вышел из машины.
– Надеюсь, у тебя есть бутылка крепкого вина? – Подмигнул он мне.
Первым делом, когда я вошла в свои апартаменты, я включила свет. Давняя традиция, позволяющая почувствовать меня дома, в безопасности, не отпускала с шести лет. Родители постоянно включали мне светильник в виде бабочки, которые сейчас можно найти в любом магазине IKEA или набрать в поисковике интернета. Когда свет с великой охотой появлялся в доме, я чувствовала родительскую заботу, которой мне не хватало в одиночестве студенческой жизни.
Минимализм в квартире – моя слабость. Здесь есть все необходимое, но, в то же время, практически ничего и нет. Я знала, что при всей своей любви к Парижу, не смогу остаться здесь навсегда. После окончания учебы заберу свои вещи и уеду домой к родителям. Собственно мое желание в минимализме оправдывало себя как нельзя лучше. Я не закупалась бытовой техникой, не привозила тоннами кухонные приборы, изредка баловала свою душу хождением по магазинам, примеряя на себе любимые толстовки. Отправляясь на каникулы домой, я благополучно отвозила туда часть приобретённых вещей. Это делалось из-за нежелания после окончания университета одной вести пять забитых до верха чемоданов.
Моя уютная квартира могла олицетворить мое душевное одиночество. Небольшая гостиная, здесь же, неподалёку маленькая кухня, ванная и туалет. Вот и вся жилплощадь. Я спала на диване, расправляя его при каждом заходе в мир сновидений в полноценную кровать. Когда родители узнали о моем крохотном жилье, разразился нешуточный скандал. Мой отец посчитал себя оскорбленным и велел мне найти апартаменты дороже, большей площадью и включающих минимум две спальные комнаты. Я отказалась, предъявляя вполне веские аргументы не переезжать. Для нашей семьи далеко не секрет: мой отец любит деньги. Он их зарабатывает и с неимоверной лёгкостью тратит. Я же более экономная чем отец. В тот вечер мы поссорились, и, до сих пор не разговаривали. Мама встала на мою сторону. В моей семье отец безотговорочно слушается свою жену. В нерушимом споре слово матери - закон. Мне не хватало слов поддержки отца, но спешить мириться первой я не собиралась. Может быть, я померюсь с ним, когда приеду погостить к родителям. А может и так оставлю наше непререкаемое затишье без особых изменений. Один раз он продал меня в рабство. Ему ничего не стоит повторить попытку вновь отдать меня незнакомому мне дяде. Практика показала мне истинное лицо нашего мира: совершивший плохое злодеяние человек вряд ли встанет на сторону добра. Он, скорее, выберет алчную сторону манящей тьмы. Отсутствие извинений со стороны отца о моем трехлетнем рабстве показывало положительную и доказанную теорию.Или, как любят писать ученики старшей школы, после доказанный любой теоремы, что и требовалась доказать.
– Так что там насчёт вина? – Людовик нарушил затянувшиеся молчание.
– Красное или белое? – Вопросом на вопрос поинтересовалась я.
– Хм... – Озадачился Людовик. – А если бы я поинтересовался не вином?
Я закатила глаза. Сейчас мой напарник, вопреки своим ожиданиям, считал меня маленькой, не способной к принятию алкоголя внутрь девочкой. Если он посчитал меня паинькой, то глупо просчитался. Я медленно обошла стол, встала напротив раковины и открыла дверь находящейся наверху столешницы. Здесь покоились и немного пылились бутылки с алкоголем: тоник, шампанское, бурбон, два вида вина и ликёр. С алкоголем мы перешли на ты года два назад. Я им не злоупотребляла. Одного бокала вечером мне было более чем достаточно. Мои капризы восхвалялись избранными напитками. Бутылки менялись, а вот сладкий привкус алкоголя оставался неизменным. Я люблю пробовать что-то новое, но не люблю горьковатый вкус, который ассоциируется у меня с горечью и печалью. Те алкогольные напитки, имеющие нечто подобное, с легкостью выбрасывались в мусор. Я не желала не об их утрате, не о потраченных на них деньгах. Названия непонравившегося пойла заносила в особый блокнот,который частенько брала с собой, когда решала прикупить новый вид алкогольного напитка или просто пройтись вечерком по магазинам и, возможно, попросить продавца с вежливой улыбкой на лице, продегустировать показавшийся мне интересным марку алкоголя, видимую мною в первый раз. Не все продавцы шли на встречу просьбе непонятной особы. И, в большинстве случаев, мне все же приходилось покупать целую бутылку вина или шампанского, так и не попробовав его на вкус, как это делают в 99,9% случаев обычные покупатели.
– Так что ты предпочтешь, Людовик? – Слукавила я, не смея обернуться, боясь показать улыбку, появившуюся на моем лице. – Вино, шампанское, а может... решишь выпить что-нибудь покрепче, например, бурбон или ликёр?
– Пожалуй, остановлюсь на бокале красного вина. – Ответил он еле слышимым голосом.
Я не стала спорить и, достав бутылку красного сухого вина «La Cote aux Enfants», пожалуй, самого дорогого алкогольного напитка в моем баре, я открыла пробку и налила доверху два бокала, покоящихся на столе с прошлой недели. Я не планировала красоваться дорогим вином перед несносным напарником. Просто, не любила экономить на алкоголе, понимая, что вряд ли отравлюсь дорогим вином, нежели есть высокая вероятность отравиться вином более дешевым. У меня так умер дедушка, любивший выпить. Он злоупотреблял алкоголизмом. Я же не планировала идти по его стопам, до сих пор считая, что такая смерть самая незначительная во всем мире. Если и не ничтожная.
– Ты так и собираешься стоять в проходе? – Протягивая Людовику один из бокалов, улыбнулась я. – Или не царское это дело садиться на скромный диван, примостившийся чуть ли не рядом с входом в мою скромную обитель?
Стоило мне опуститься на диван, как меня окатила неимоверная усталость. Такое состояние бывало у меня не часто, по большей степени редко, да и то проявлялось лишь в тех моментах, в которых присутствовали оснащенные события прожитого дня. Моменты, похожие на сегодняшние два убийства. Я пригубила вина, краем глаз заметив, как Людовик сделал то же самое, оставаясь на прежнем месте. Он с нескрываемым интересом осматривал каждый уголок апартаментов. Его взгляд блуждал, иногда останавливаясь на несколько минут на определенных предметах: маленькой стопочке книг, затаившихся в углу; цветка в горшке, стоящего на кофейном столике; паре дисков, расположившихся рядом с пультом от телевизора.
Людовик медленно подошел к дивану и сел с противоположной от меня стороны. Его бокал с вином оказался наполовину опустошенным. Похоже, с бутылкой вина придется сегодня расстаться. Я не особо огорчусь, ведь у меня появиться возможность поискать в магазине что ни будь новое, не уступающее выпитому алкогольному напитку. Алкогольная продукция, как и покупаемые продукты в супермаркете, должны заканчиваться, выливаясь в меру предусмотренных правил. Если бы я пила — это вино в одиночку, то оно бы у меня закончилось не ближе, чем к Новому Году.
Во входную дверь постучали, прерывая возникшие из неоткуда неловкое молчания. Сотрудники, к коим относится и мой напарник, обязаны держаться в рамках личного пространства. На работе, во время слежки, гонки за громкими делами, граничащие со схожими и такими не похожими друг на друга сенсациями, но чем–то от них отличающихся, с легкостью получается находить с сотрудниками язык общения. Здесь, в произошедшей ситуации, невидимый барьер поднимается, ставя меня, как хозяйку, в плохом свете. Я встала с дивана, ставя бокал на кофейный столик, смотря, как бы вино не пролилось на лежащий роман, который я любила читать после трудового дня, нежась под теплом натянутого до плеч одеяла, или греясь под струями горячей воды, лившимися из-под крана ванны. В моей голове не могла просочиться мысль настороженности. Но я без угрызения совести и спокойно бьющегося сердца, открыла дверь. Передо мной стоял курьер. На его голове красовалась белая бейсболка, скрывающая шоколадного цвета волосы. Одет он был неподобающе уважающим себя курьерским компаниям: неброские джинсы и черная мужская толстовка с капюшоном.
– Яна Лаврецкая? – На чистом французском спросил он.
– Да, это я. – Подтвердила я.
Курьер, не назвавший своего имени, протянул мне большую коробку из– под обуви. За коробкой последовал бланк росписи получения посылки. Я поставила свою подпись, кивнула курьеру и закрыла дверь, не дожидаясь ухода парня двадцати одного года восвояси. На вид, во всяком случае, я бы дала ему двадцать один, двадцать два. Уж слишком молодо парень выглядел для мужчины постарше. Я не знаю почему, но мне нравилось давать тот или иной возраст на скидку про себя, особо никого, потом не спрашивая о своих же догадках, посещающих мою и без того иногда больную голову. Я поспешила с действиями, не заметив лукавую улыбку, появляющуюся у курьера после вручения в мои руки посылки. Я незамедлительно вернулась к своему гостью. К слову, посылка ощущалась невесомая, как перо лебедя или вороны. Она предоставляла собой излюбленную картонную коробку, которую так сильно обожают продавать сотрудники любых почтовых отделений, находящиеся не только в России, но и разбросанные по всему миру. Я, недолго думая, решила открыть посылку утром, надеясь, что она не взорвется во время моего сна. Если там находится то, о чем я думаю, и это то, готовое принести мне ничего хорошего под конец дня, то я хочу насладиться этим моментом утром. Пятое чувство говорило мне о наличии очередного, третьего по счету трупа. Не зря же Людовик заприметил наших знакомых около входа в мои апартаменты. И как только они узнали, где я живу? Неужели, как и Людовик Шеннер, малолетки поставили мне на одежду устройство слежения, невиданное моим глазам? Я потрясла головой. Нет! Не может быть! Маленькие девочки не знают мест, где их можно достать. Это просто не очень хорошее стечение обстоятельств, способное погубить возрождающую во мне журналистку.
– Ты напросился ко мне, чтобы просто помолчать и пригубить вина? – Поинтересовалась я, после нескольких минут выводящего из себя молчания.
– Я боялся, что ты... сделаешь какую ни будь глупость. – Ответил Людовик. – Но, похоже, я заразился от тебя притягиванием неприятностей на свою голову.
– Привыкай как к хорошему, так и к плохому. – И снова из меня вылетела одна из немногих любимых присказок бабушки.
У Людовика завибрировал телефон. Он неохотно достал мобильный из кармана и поморщился, всматриваясь в номер звонившего. Напарник отключился, ставя недопитое вино рядом с моим бокалом. В его глазах появилась неохота, смешанная с долей сожаления. В следующую минуту Людовик встал, все так же продолжая держать телефон в руке.
– Прошу меня простить, – прокашлялся он, словно слова прощения давались ему сложнее, чем все тот же старый добрый сарказм, постоянно вылетающий из его уст в мой адрес. – У меня появились неотложные дела.
Людовик чуть ли не бегом поспешил к двери, не дожидаясь моего ответа и прощания, открыл дверь и исчез в пустом проходе многоквартирного дома, оставляя меня с немного ошеломленным лицом, провожать оставшийся вечер в компании одиночества и недопитого вина. Я поставила ничего не весящую коробку с моим адресом на кофейный столик, и поспешила закрыть входную дверь на ключ для обеспечения себя же самой мер безопасности.