8
Илья тяжело вздохнул, наконец решив ответить.
— я знаю, что не всё делаю правильно. мне тоже больно, товарищ генерал. я знаю, что причинял Алисе боль, и я сожалею об этом. но это не так просто, как кажется.
генерал внимательно посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то схожее с пониманием.
— я не ожидаю, что всё будет решено сразу, — сказал он мягко. — но ты должен сделать всё, чтобы быть рядом с ней, когда она будет готова тебя принять. потому что если ты сейчас отойдешь в сторону, ты можешь её потерять.
Илья почувствовал, как его грудь сжимается. он понимал, что генерал прав. но слова отца Алисы оставались тяжелыми, и, казалось, оставались где-то на грани между его любовью и тем, как он должен теперь поступить.
— я постараюсь, — сказал он в конце концов, стоя и направляясь к выходу.
генерал кивнул.
— ты не один в этом, Илья. и если ты хочешь, чтобы Алиса была счастлива, тебе нужно стать для неё опорой. она ждёт этого.
^^^
прошло уже несколько дней.
всё вокруг жило своей жизнью: переклички, завтрак, построения, занятия, смена караулов... только внутри у меня было чувство, будто всё застыло. я работала — молча. ела — без вкуса. спала — плохо, если вообще спала. каждый звук в коридоре вызывал дрожь надежды, но дверь так и не открывалась.
Илья исчез. не физически — он был где-то в училище, я знала, но он будто вычеркнул себя из моего мира. не стучал, не заходил, не искал взгляда. и я не искала — гордость, страх, обида и любовь боролись внутри меня, и ни одно из них не побеждало.
однажды вечером я решила пройтись до спортзала. просто так, просто... пройтись. шла по пустым коридорам и вдруг услышала знакомый голос за дверью склада.
— ...я просто не могу её забыть, понял? — голос был срывающимся, глухим.
я остановилась, замерла, дыхание перехватило.
— Илья, — узнался второй голос. Трофимов. — ты с ума сходишь. ты даже есть нормально не стал, уже третий день хожу за тебя в столовку.
— я не могу, Трофим. она права, понимаешь? я реально, как пацан, веду себя. мне казалось, если я кому-то морду набью — то покажу, как она для меня дорога. а получилось, что только оттолкнул.
я стояла за дверью, прислонившись лбом к холодному дереву. сдерживалась изо всех сил, чтобы не распахнуть её.
— ты поговори с ней, — сказал Трофимов.
— не могу. она же всё. камень. закрылась. я ей не нужен.
слёзы текли по щекам, тихо. без всхлипов. просто шли.
через пару минут я пошла обратно в кабинет. не могла больше слушать. сердце сжималось, но страх, что новая попытка может ранить ещё сильнее, был мощнее.
Илья тоже страдал. он приходил вечером на плац, когда никого не было, и просто сидел на лавке. смотрел в небо. иногда сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. иногда хватался за голову, будто пытался вытряхнуть из себя мысли.
он больше не улыбался. даже Перепечко не мог вытянуть из него ни одного шутливого слова.
ночами он почти не спал. просыпался, вспоминая разговор, её глаза, то, как она отшатнулась.
и каждый день он думал: «может, сегодня...» — но каждый раз не решался.
и каждый вечер я думала: «может, сказать ему...» — но останавливала себя.
два человека. две разбитые части одного целого. каждый ждал. и каждый молчал.
а потом случилось то, что сделало всё ещё хуже.
в один из дней в училище появилась новая девушка — практикантка из медучилища. высокая, ухоженная, с гладкой речью и сияющей улыбкой. её звали Вера. она должна была помогать мне, заменяя меня в ночных дежурствах.
я заметила, как на Илью она сразу обратила внимание. ну а кто бы не обратил? высокий, красивый, хмурый — он притягивал.
но я не ожидала, что он... ответит.
на перемене я случайно увидела, как она остановила его у буфета. что-то сказала. он усмехнулся. ответил. она коснулась его плеча.
а он не отстранился.
я отвернулась, будто мне в живот ударили. и пошла по коридору, глядя в пол, стараясь не выдать, как горит лицо.
вечером Вера осталась на дежурство. я была дома. но мысли не давали покоя.
а утром я пришла — и увидела, как она сидит на подоконнике в ординаторской, болтая ногой и смеясь, глядя на Илью.
а он стоял напротив, молча, но не уходил.
всё во мне сжалось.
мне казалось, я уже дно пробила.
оказалось — нет.
после той сцены в ординаторской я будто погасла.
не устраивала истерик. не говорила ни с кем ни слова про него.
я просто... исчезла.
физически — на месте. а внутри — как выжженная земля.
я перестала ждать, что он зайдёт. перестала заглядывать в лица кадетов, надеясь увидеть знакомые черты.
перестала улыбаться, даже когда Перепечко с Макаровым устраивали цирк посреди коридора.
и все это видели.
— Алиса Леонидовна, — тихо как-то сказал Трофимов, — вы как... не своя.
я только кивнула и ушла.
Илья чувствовал это. он видел, как я изменилась.
а Вера... она ходила рядом. не слишком навязчиво, но достаточно, чтобы согреться о её присутствие.
он не хотел её. просто... хотел тишины внутри.
с ней не болело.
с ней не было ножей под рёбра, когда он вспоминал, как смотрел в мои глаза и как в них гасло тепло.
с ней можно было говорить — и не чувствовать, как каждое слово словно предательство.
только всё это было не по-настоящему.
и он это знал.
но возвращаться ко мне — он не мог.
слишком много колючек.
слишком страшно.
вдруг оттолкну опять?
вдруг уже поздно?
недели шли.
я стала замкнутой. остро вежливой.
ребята приходили на приём — я лечила, но уже без того лёгкого тепла, которое раньше всегда с ними было.
Макаров однажды даже не выдержал и спросил:
— вы с Сухим поссорились, да?
я молча посмотрела на него.
он понял и ушёл.
но однажды произошло то, что раскололо эту тонкую, натянутую как струна, тишину.
вечером, когда я собиралась домой, в коридоре раздался шум.
крики.
топот.
кто-то закричал:
— быстрее! кровь!
я выбежала, и всё внутри у меня оборвалось.
Илья.
его держали под руки два курсанта. лицо в крови. рассечена губа. надбровная дуга разбита. форма в пыли.
сердце упало.
— что случилось?! — крикнула я, подбегая.
— упал... во время тренировки... — мямлил один.
но я уже видела по глазам Ильи — не упал.
подрался. снова.
он поднял на меня взгляд. и в нём — не было ни дерзости, ни вызова.
только тишина.
утомлённая, почти покорная.
и вдруг — капля боли. не физической.
душевной.
он сел на кушетку. я стала обрабатывать рану. руки дрожали.
он молчал.
и я молчала.
но в этой тишине было всё.
тогда я увидела его шею.
а там — тонкая царапина. след от ногтя. не мой.
я замерла.
и шепнула:
— это Вера?
он закрыл глаза.
и тишина повисла снова.
но теперь — глухая, вязкая.
— я не... — начал он, — это не то, что ты думаешь.
— тогда скажи, что это, — прошептала я, не глядя.
он долго молчал.
а потом, едва слышно:
— попытка забыть тебя.
и я выпрямилась.
грудь разрывалась от крика, который я не позволяла себе произнести.
— и как, получилось? — спросила я, всё ещё тихо.
он посмотрел на меня.
и, наконец, сказал:
— нет.
но это не стало моментом примирения.
наоборот — стало пиком боли.
после того вечера я не могла смотреть на него.
слишком остро.
слишком страшно.
слишком много «если бы» внутри.
Илья не пришёл больше.
а Вера уехала через несколько дней — у неё закончилась практика.
и это ничего не изменило.
рана осталась.
и началось время тишины.
долгой.
чистой.
как снег.
но под ним — боль.
обоим было плохо.
но мы не подходили.
каждый ждал, что другой сделает шаг.
и не делал.
но всё не могло быть вечным.
и очень скоро кое-что всё-таки сдвинется.
просто не сегодня.