7
я встала
— а ты думаешь, мне легко? я на работе. здесь всё — пацаны. к кому мне ещё говорить, как не к ним? или мне молчать целыми днями и ждать, когда ты в окно заглянешь?
он молчал. потом буркнул:
— знаешь что... может, тебе действительно с ними проще
— ты сейчас что пытаешься сказать?
— что я, наверное, ошибался. я думал — ты моя. а, может, ты и не хочешь быть ничьей. просто флиртуешь, как ветер. и к каждому добренькая
мне будто врезали по лицу. я отступила назад
— знаешь, илья... уходи
— что?
— уходи отсюда. сейчас же. пока я не сказала чего-то, о чём пожалею
он молча развернулся и вышел, даже не закрыв за собой дверь
следующие два дня я его не видела. он не заходил. шоколадок не было. ни записок, ни случайных взглядов. пустота
а мне было тошно. не потому что я считала себя виноватой, а потому что внутри всё жгло от несправедливости. я ведь действительно ничего не делала плохого... но он не поверил. не услышал. или не захотел. почему он стоял с ней. почему улыбался ей. почему так легко забыл, что у него есть я
Полина зашла на третий день и, не сказав ни слова, обняла меня
— он злой. не на тебя — на себя. но выбрал самый глупый способ
я кивнула. отвечать не хотелось
следующие дни тянулись как вечность. мы с Ильёй больше не разговаривали, не пересекались, не смотрели друг на друга. даже мимолётно. и если мне казалось, что хуже быть не может — ошибалась. хуже было каждое утро, когда я приходила на работу и старалась выглядеть спокойно, хотя внутри всё ломалось
я знала, что была неправа — вспыльчивая, обидчивая, ревнивая. но я не могла переступить через себя первой. я ведь всё ещё была уверена, что он мог просто сказать. просто объяснить
он тоже молчал. и от этого молчания болело сильнее.
— Алиса Леонидовна, у меня снова спина, — Макаров зашёл в кабинет с привычной улыбкой, — вы меня не забыли?
— конечно нет, ложись, — я сделала вид, что всё в порядке. работа — мой щит. но даже он не спасал.
— вы не в настроении, — сказал он, лежа на кушетке. — опять Сухой накосячил?
я ничего не ответила. просто улыбнулась, холодно. а он понял и больше не спрашивал.
в коридорах училища начались шепотки. они не говорили напрямую, но я знала: все уже заметили. то, как мы не разговариваем. то, как Илья молчит, уткнувшись в тетрадь на построении. то, как я смотрю сквозь него, будто его не существует. хотя он для меня существовал... до сих пор.
Полина пыталась меня разговорить. Трофимов — его. но мы оба упрямо держали оборону. гордые. уязвлённые. страшно одинокие.
на третий день нашего молчания я встретила Илью в коридоре. совершенно случайно. он вышел из класса, я из своего кабинета. мы столкнулись взглядом. я замерла, сердце прыгнуло в горло. он тоже остановился. но не сказал ни слова. только посмотрел — и прошёл мимо. будто я никто.
я не выдержала. закрылась в кабинете и дала себе наконец расплакаться. впервые за всё это время — в голос. больше не могла делать вид, что всё хорошо.
на четвёртый день я не пришла на работу. сказала, что заболела. просто не хотела видеть его. не хотела снова идти в бой, когда сердце ещё в бинтах. Полина зашла вечером, принесла чай и села рядом.
— ты его любишь? — спросила тихо.
я кивнула, уткнувшись в подушку.
— тогда не молчи. но и не бросайся сразу. пусть побудет сам. пусть подумает. ему тоже нелегко. он же мальчишка ещё, Алис
— я знаю, — прошептала я. — но мне так больно...
на пятый день он пришёл. постучал в дверь. я не сразу открыла. просто сидела и смотрела на ручку. как будто от этого зависела моя жизнь. наконец, поднялась и распахнула.
— привет, — тихо сказал Илья
— привет, — так же тихо ответила я
он стоял с пустыми руками, но с глазами, полными всего, что мы не успели сказать друг другу.
— можно?
— заходи.
он прошёл, сел напротив. так, как раньше. но между нами был лёд.
— я не хотел тебя обидеть, — начал он.
— но обидел.
— я... просто не знал, как тебе сказать. я не знал, что ты всё увидишь.
— это не из-за того, что я увидела. а из-за того, что ты даже не подумал рассказать. я выглядела глупо, Илья.
— она подошла сама, — вздохнул он. — хотела узнать, как у меня дела, потому что слышала, что я изменился. я сказал, что всё нормально. и ушёл. я не флиртовал, Алиса. я даже не улыбался.
я посмотрела на него. устало, тяжело.
— а ты мог бы просто сказать это раньше.
— я боялся, что ты не поверишь. ты же всё уже решила. ты ушла, Алиса. не дала мне ни слова сказать.
— а ты не остановил.
он опустил голову. тишина длилась долго. наконец, он снова заговорил.
— я тоже страдал, если тебе интересно. я с ума сходил. смотрел на дверь твоего кабинета и думал: подойти или нет. сказать или проглотить. а потом злился. на тебя, на себя, на всех.
я подошла ближе. и села рядом.
— я не умею быть спокойной, Илья. особенно, когда ревную.
— а я не умею быть открытым. особенно, когда боюсь тебя потерять.
мы молчали. смотрели друг на друга. уже без обид, но и без готовности простить прямо сейчас.
— нам нужно время, — сказала я.
— да, — кивнул он. — но ты ещё моя, Алиса?
я вздохнула. не сразу ответила.
— пока — не знаю.
он кивнул. поднялся. положил на мой стол шоколадку.
— я оставлю. на всякий случай, — и вышел.
а я осталась. с сердцем, которое вновь начало тихо биться в его сторону. но не сразу. не сегодня. когда-нибудь.
прошла неделя с того разговора. мы не мирились — но и не ссорились. в воздухе висело что-то неловкое, будто тонкий лёд под ногами. неопределённость, напряжение, осторожность. ни он, ни я не делали резких движений. каждый наш взгляд был как вопрос: «ты ещё злишься?» — «ты уже простил(а)?» — но ответа не было.
я снова работала, почти без больничных, и каждый день ловила себя на том, что жду его. его стука в дверь, его хриплого «привет», даже просто его мимолётного появления в коридоре. иногда он заходил. мы говорили о чём-то отвлечённом — и в этих коротких диалогах было больше напряжения, чем в самых бурных ссорах.
но это было лучше, чем ничего.
постепенно становилось теплее. один раз он принёс чай. просто так.
— чёрный, без сахара. как ты любишь, — сказал он, ставя кружку на стол.
— спасибо, — ответила я, не глядя. но после его ухода улыбнулась.
потом была дежурная по медицинской комнате — и он вызвался остаться со мной до конца. мы сидели рядом, молчали, потом начали говорить. немного смеялись. всё напоминало «до». но только напоминало.
я всё ещё держала дистанцию. он — тоже.
а потом было воскресенье. после тихого дежурства я решила остаться подольше, разобрать документы. была уже глубокая осень — ранние сумерки, холод, тишина в коридорах. и вдруг — шум, гомон, шаги. кто-то стучит в дверь:
— Алиса Леонидовна! там драка у спортзала!
я схватила аптечку и побежала.
на месте была толпа. разбитая губа у одного, рассечённая бровь у другого. один из них — Илья. второй — новенький из старшего взвода, Волошин. я подбежала к Илье.
— ты в порядке?!
— всё нормально, — отмахнулся он, вытирая кровь с губы.
— кто начал? — спросила я, растерянно глядя на толпу.
— он, — одновременно сказали оба.
— зачем?! — я посмотрела на Илью. и вдруг из-за спин кто-то сказал:
— из-за Алисы Леонидовны. Волошин вроде как что-то в её адрес сказал...
— ты что, серьёзно?! — вырвалось у меня. — Илья, ты с ума сошёл?! ты снова устраиваешь цирк?! на ровном месте?!
— он сказал, что ты «непринципиальна» и что раз ты с кадетом, то, видимо, доступна для всех. я должен был... — начал он, но я уже кипела.
— не надо меня защищать так, будто я хрустальная ваза! я сама могу за себя постоять! тебе лишь бы кулаками махать!
— я не позволю никому говорить про тебя такое, поняла?! — голос у него сорвался, он был на грани.
— а мне не нужно твоё геройство! мне нужен человек, который умеет говорить, а не бить! мне нужен взрослый рядом, Илья, а не пацан, который сначала дерётся, а потом объясняет!
тишина. толпа замерла. он смотрел на меня, как будто я ударила его сильнее, чем он — Волошина. и, наверное, я правда ударила — но словами. по больному.
— понял, — сказал он, отворачиваясь. — прости, что я не тот, кто тебе нужен.
он ушёл. я осталась стоять посреди полутёмного коридора, с аптечкой в руке, с жгучей болью в груди.
позже, в кабинете, я сидела одна. и плакала. не от обиды. от страха. что в этот раз всё по-настоящему разбилось. окончательно. что мы были так близко к примирению — и всё испортили.
на следующий день его не было видно. и послезавтра — тоже. как будто исчез. его имя не звучало. его смех не слышался. его глаза — не смотрели.
я начала чувствовать, как задыхаюсь. не от злости. от потери.
мы уже не были просто в ссоре. мы теперь были на расстоянии в несколько километров. не в метрах, а в чувствах. и я не знала, как — и возможно ли — это сократить.
^^^
на следующий день после того, как Алиса вновь пришла в кабинет, ее отец, генерал майор, не мог не заметить, как сильно изменилась её атмосфера. её глаза были красными от бессонных ночей, а лицо словно потеряло прежнюю живость. он чувствовал, что что-то не так, и, несмотря на свою строгость, прекрасно знал, что не может оставаться безучастным к боли своей дочери.
по утрам генерал всегда был строг и держал дистанцию, но с Алисой он не мог быть таким. он подошёл к ней в коридоре, когда она собиралась выйти из кабинета.
— Алиска, — сказал он мягко, но с серьёзным выражением лица, — нам нужно поговорить.
девушка подняла глаза на отца, и в её взгляде было столько усталости, что сердце отца сжалось. она пыталась скрыть свои переживания, но он прекрасно видел, как она страдает. Алиса замолчала, и генерал, понимая, что сама она не начнёт разговор, продолжил.
— я не хочу, чтобы ты носила свою боль внутри, — сказал он, немного помедлив. — ты не обязана быть сильной всегда. если что-то случилось, если тебе трудно, ты можешь рассказать мне. ты же знаешь, что я всегда готов помочь.
она опустила глаза и снова замолчала. ей не хотелось открываться, особенно перед отцом, который был для неё примером силы и устойчивости. она не хотела показаться слабой, не хотела, чтобы он видел, как тяжело ей справляться с этим.
— Алиса... — генерал подошёл ближе, — я знаю, что ты не хочешь говорить об этом. но поверь, если ты мне доверишься, будет легче. ты не одна.
несколько секунд стояла тишина, и алиса попыталась что-то сказать, но её голос оборвался. в конце концов, она вздохнула и подняла взгляд.
— я не знаю, что делать, — тихо сказала она. — всё... всё сложно, пап. я не знаю, как мне быть.
генерал присел рядом с ней и взял её за руку, как когда-то в детстве. он прекрасно понимал, что её боль не решится за одну минуту, но хотя бы попытаться был обязан.
— Алиса, ты ведь понимаешь, что я всегда буду рядом. но если ты не будешь говорить о своих чувствах, мне будет трудно понять, что с тобой происходит.
она молчала, но в её глазах был виден вопрос: как она могла бы говорить о том, что её разрывает изнутри? она ещё не была готова.
— хорошо, — сказал генерал, вставая. — но если решишь, что хочешь поговорить, я всегда рядом. помни это.
он ушёл, но перед тем как покинуть кабинет, он вызвал Илью.
Илья вошёл в кабинет генерала, сдержанный, но в его глазах было что-то тревожное. он знал, что его отношения с Алисой изменились, и он тоже чувствовал, что что-то не так. генерал наблюдал за ним с твёрдой настойчивостью.
— сядь, — сказал генерал майор, указывая на стул.
Илья подчинился, и, несмотря на всю свою уверенность, почувствовал, как его плечи немного сжались под взглядом отца Алисы.
— ты и я оба понимаем, что ситуация не из лёгких, — начал генерал, не давая своему голосу колебаний. — Алиса сейчас переживает. её слишком сложно понять, и она не привыкла быть слабой. но ты должен понять, что я не потерплю, чтобы кто-то из вас вёл себя так, как будто всё нормально, когда на самом деле всё рушится.
Илья молчал, слушая каждое слово генерала.
— тебе нужно быть рядом с ней, и не просто физически. я не говорю о том, чтобы ты каждое утро приносил ей цветы или делал вид, что всё прекрасно. я говорю о том, чтобы ты взял на себя ответственность. Алиса чувствует, что ты отдаляешься от неё, и это только ухудшает ситуацию.
Илья снова молчал. он знал, что прав, но как же было тяжело принять все обвинения, даже если они были справедливыми. он чувствовал, как по его венам пробегает напряжение.
— я не буду читать тебе лекции, — продолжил генерал, — но будь с ней. не давай ей решать всё в одиночку. ты любишь её, и я хочу, чтобы ты доказал это не словами, а поступками.