8 глава
Юлия
Предупредив Николая, что я за час сообщу ему, когда следует за мной заехать, вышла из машины и направилась к стеклянным дверям здания. Войдя внутрь, спустилась на цокольный этаж, в котором располагался продуктовый магазин. Купила фруктов и пирожных, а потом пересекла огромное здание, вышла на улицу с противоположной стороны, поймала такси и поехала в клинику.
— Зачем ты столько всего накупила? — качает головой удивительно красивая женщина, чья внешность поразила в первый день нашего знакомства, и с теплом поглядывает на меня.
Как и всегда ее волосы убраны под косыночку или тоненькую шапочку. Я лишь раз видела маму Милохина без головного убора. Тогда мы с ним без предупреждения нагрянули к ним домой, и я с удивлением обнаружила, что Ангелина Денисовна полностью седая. Странное предположение на миг закралось в голову, но Даня развеял иллюзии, объяснив, что его мать поседела сразу после смерти отца.
— Тут совсем мало. — смущенно улыбаюсь в ответ. — Я не знала, что вам можно, а что нельзя, поэтому взяла понемногу. Достать вам что-нибудь сейчас или лучше убрать? Это же холодильник? — нерешительно останавливаюсь возле небольшого вытянутого шкафчика.
— Мне ничего не надо, Юлечка. Я только недавно поела этот их чудо какой не солёный обед. Да, если не сложно, милая, лучше убери, все в холодильник. Это он и есть. И поскорее иди ко мне сюда. Присядь вот тут рядышком на стул и расскажи, что у тебя и как? У меня ощущение, будто мы с тобой сто лет не виделись.
Закончив раскладывать продукты на полки, которые и так почти забиты, возвращаюсь к маме Дани и послушно опускаюсь на стул рядом с кроватью. Вчера мне казалось, что навестить ее будет совсем не сложно. Но сейчас, заглядывая в глаза, которые как две капли похожи на глаза того, кто растоптал меня, в горле снова образуется предательский ком.
— Ну, красавица, что у тебя нового? — с ласковой улыбкой спрашивает Ангелина Денисовна и берет мою ладонь в свои руки. У нее шершавые подушечки пальцев, но при этом сами пальцы очень изящные и длинные.
Солнце мягкими волнами заглядывает в палату, в которой ненавязчиво пахнет лекарствами. Оно тоже ждет от меня какого-то ответа.
— Ваш сын изменил мне с Улей. Вдребезги разбил мое сердце, которое теперь бьется на каком-то бессознательном автомате. Кажется, я больше никогда не смогу улыбаться, так же искренне, как раньше, потому что тень их предательства теперь будет вечно меня преследовать. Вы случайно не знаете, почему он так поступил? Где я ошиблась? В чем была неправа? Почему до сих пор не могу выкинуть его из мыслей? Почему, закрывая глаза и уплывая в сон, каждый раз вижу его лицо и самозабвенно предаю собственную гордость, радостно отвечая на объятия, а потом наступает утро, и я остервенело ненавижу сама себя за слабость.
— Юлечка, что-то случилось? — взволнованно уточняет женщина, не расслышав те слова, которые я озвучила про себя. — Милая моя, ты немного побледнела?
— Нет, простите. Со мной все хорошо. Просто задумалась.
— Правда? Ты же меня сейчас не обманываешь, чтобы успокоить? — она обеспокоенно щурит глаза, пытаясь разглядеть правду за броней веселости, которую я колоссальным усилием пытаюсь удержать на лице, — Знаешь, Данюша в последнее время какой-то мрачный. При мне он, конечно, улыбается и вроде бы держится, как всегда, беспечно, но сердце матери разве обманешь? Нутром чувствую, что-то у него случилось. Что-то гложет моего сыночка. И я грешным делом подумала, вдруг вы с ним поругались. Ему об этом сказала. А он взял и рассмеялся. Уверил, что такого никогда в жизни не произойдет и я могу быть полностью спокойна. Он рассказал, что ты болела и потому не могла меня навестить, но каждый раз как я порывалась тебе позвонить или отправить какой-нибудь презент, находил предлоги, чтобы я этого не делала. Вот я и засомневалась. В итоге он заявил, что просто собран и сосредоточен из-за своего итогового проекта, только и всего, а я якобы вечно все себе выдумываю и еще и его настрой сбиваю своими нелепыми подозрениями. Еще и головой деловито покачал, знаешь же, как он умеет. — ее глаза всегда лучатся бесконечной любовью, когда она говорит о нем.
— Знаю. — улыбаюсь в ответ.
— Так значит, у вас все хорошо? — еще раз, но уже гораздо спокойнее, спрашивает Милохина и гладит кольцо на моем безымянном пальце.
Еще утром я вытащила его из маленькой коробочки, которую спрятала в самый дальний угол шкафа и спрятала во внутренний кармашек сумки. А потом надела на палец, когда села в такси.
Сейчас убеждаюсь, что все сделала верно.
Я не понимаю, зачем Даня врет своей матери о наших отношениях. Но не хочу быть той, кто раскроет ей нелицеприятную правду про сына. Тем более в эту минуту.
— Все просто прекрасно. — говорю и чувствую, как количество моей сегодняшней лжи обжигает язык.
Надеюсь, я поступаю правильно.
За спиной вдруг раздается звук открывающейся двери. Мы обе поворачиваем головы и наблюдаем, как с улыбкой на губах, в палату входит Даня.
— Мам, я сегодня пораньше освободился и решил заскочить. — на ходу бросает он, как наши с ним взгляды сталкиваются.
И на миг вся веселость сходит с его лица.
На долгую секунду мы оба цепенеем. Глаза в глаза. Воздух потрясенно замирает. Растерянность касается то его, то меня. Сердце грохается к кафельному полу.
Даня явно не ожидал увидеть меня в палате своей матери, а я не рассчитывала встретиться с ним – иначе бы не пришла. Узнай я о малейшей возможности столкнуться с бывшим женихом - нашла бы больше сотни причин, но осталась бы дома.
Только вот придумывать оправдания слишком поздно. Я уже здесь, сижу на стуле возле кровати, на которой лежит его мать, а моя рука до сих пор лежит в ее ладони.
Что же делать?!
Бежать?
Вскочить с места, сослаться на встречу, о которой случайно забыла, и пулей вылететь из двери – совершенно неосуществимая затея. Глупая. Нелепая. Но отчаянно пленительная.
Его глаза пытаются найти в моих ответы, неистово напирают. Но мои так потрясены, что остекленели и молчат. Тогда он отыскивает подсказки на пальцах.
Скользнув взглядом к нашим с Ангелиной Денисовной рукам, он в одно мгновение озаряется пониманием. Луч солнца, как тайный помощник, нежно скользит по небольшому камушку обручального кольца. На лице Дани вновь вспыхивает беззаботная улыбка.
Я же напрягаюсь сильнее прежнего. Окончательно теряюсь и не смею пошевелиться. Ощущения, будто сижу на коврике, напичканном иголками. Они ждут любого моего неверного движения, чтобы молниеносно вонзиться в кожу.
Как же сильно я хочу раствориться в пространстве…
— Сыночек, как славно, что ты тоже сегодня ко мне заглянул! — радостно восклицает Ангелина Денисовна, единственная, кто совсем не замечает рассыпавшийся по палате ворох неловкости. — Только не ругай Юлечку! Это я ее попросила ко мне приехать! И если вдруг что-то там сдвинулось в графике твоего фильма, то это целиком и полностью моя вина.
— Мама, что ты такое говоришь? — тепло улыбается ее сын, подойдя к ней с противоположной от меня стороны.
Наклоняясь, нежно целует мать в щеку, а затем обходит кровать, с каждым шагом приближаясь все ближе. Уменьшает расстояние, которое забирает из моих легких кислород.
Я все еще не двигаюсь. Тело не слушается. Оно одеревенело и превратилось в статую. Активничать продолжает одно лишь сердце в груди. Бешено скачет к горлу и пытается вырваться наружу. Нервные заряды один за другим пронзают позвоночник. Глаза же тревожно наблюдают за тем, как с беспечной улыбкой на губах надвигает Даня.
— Разве могу я сердиться на Юлечку? — спрашивает с веселостью.
Пребываю в прочной капсуле ступора, пока он, нагнувшись, легким движением касается моей щеки, мазнув в опасной близости от губ.
Если бы он затронул рот, я бы точно не выдержала. В ту же секунду отшатнулась и начала беспощадно тереть губы пальцами. Воспоминание о том, как он целовал на моих глаза Улю так свежо, что безжалостно разрывает на куски.
Но он будто понимает все эти тонкости, - знает меня - потому не касается моих губ своими. Но при этом знакомым нам обоим движением, нежно трется кончиком своего носа с кончиком моего и, заглядывая в глаза, ласково спрашивает:
— Ты почему мне не сказала, что хочешь навестить маму? Вместе бы приехали, солнышко.
Тепло его глаз, которым щедро одаривает, пронзает насквозь. Размазывает. Ошеломляет. Причиняет боль. И сбивает с толку. Его голос звучит настолько искренне, что я на миг теряюсь. Сокрушенно куда-то проваливаюсь. Даня ведет себя так, будто не было той двери, той крутящейся ручки, того нестерпимо пошлого красного белья…
Именно цвет ударяет оплеухой и строго велит: «Проснись!»
Именно он выводит из оцепенения, напоминая, что, помимо умения выстроить идеальный кадр, Даня еще и талантливый лицедей. Сколько раз я слышала от студентов и профессоров, что он лучший. Но до этого дня никогда не осязала его игру на себе.
Или же я просто наивно полагала, что его чувства и слова были настоящими, тогда как на самом деле он все это время лишь играл со мной? – возникшее в голове предположение кидает звонкую монетку в мою копилку страдания.
«Если бы ты только захотела, то стала бы актрисой ничуть не хуже, чем была твоя мать. Я в этом полностью уверен.» — сказал однажды Даня.
Делаю вдох. Напрягаю все мышцы тела. Выдавливаю легкую улыбку. Но ответить не успеваю.
— Говорю же, что это я попросила Юлечку молчать. Отстань от моей красавицы невесты. — снова вступается за меня Ангелина Денисовна. — Возьми там стул, который стоит возле двери, и садись к нам. Вместе расскажете, как проходят съемки. — воодушевленно командует женщина.
Но ее сын не шевелится.
Голубые глаза прямо напротив моих смотрят пристально. Проникают внутрь, стремятся зачерпнуть с самого дна. Затем жадно скользят по коже моего пылающего лица. Оставляют ожоги и недвусмысленно останавливаются на губах. Сознание охватывает смесь терпкого возмущения и смущения.
Он раньше никогда не вел себя столь дерзко в присутствии своей матери.
И почему вдруг позволяет себе подобное после всего, что сделал?
Куда запропастилась его совесть?
— Даня, — интонация Ангелины Денисовны подтверждает, что она тоже несколько удивлена поведением сына. — Не смущай девочку. Возьми стул.
Он несколько раз моргает, будто возвращается в настоящую минуту.
И я отмираю вместе с ним. Спешно отворачиваю голову в сторону, пряча от них и от себя непонятный коктейль эмоций, который может с легкостью отразиться на лице. Облегченно выдыхаю, замечая, что он, наконец, выпрямился.
Однако не успеваю толком прийти в себя, как Даня произносит:
— Зачем мне лишний стул, мам? У меня есть идея получше.
Лишь раз ошеломленно охаю, прежде чем он резко подхватывает меня на руки, садится сам на стул и тут же усаживает меня к себе на колени. Крепкие руки плотным кольцом опоясывают талию, лишая возможности встать. Первая и неловкая попытка подняться, немедленно пресекается.
Захлебываюсь внутренним возражением, заливаюсь краской, но не понимаю, как себя вести.
— Данила, да что с тобой сегодня? Зачем ты стесняешь Юлечку? — с нотками очевидного довольства, вроде как отчитывает сына мать.
Опустив глаза к светло-голубому полу, чувствую себя полностью дезориентированной. Силы разом покинули. Не могу сопротивляться. Однако в груди явственно бурлит злость от его поступков.
Да, я пришла навестить его мать.
Да, я сама приняла решение поддерживать его ложь.
Но это не означает, что после всего случившегося, я готова вот так просто… Нет-нет-нет.
На миг затапливает гнев, еще раз пытаюсь снять с себя его руки и ощущаю, как предательски дрожат пальцы. Но Даня слишком силен. Если даже приложу все силы, мне не удастся подняться, если только он сам не захочет отпустить.
Тогда предпринимаю другую тактику, стараюсь действовать иначе. Сипло произношу, практически прошу:
— Нет, так неудобно… лучше я встану и возьму стул… здесь твоя мама и подобное при ней неприемлемо…
— Пожалуйста. — глухо высекает он. — Посиди так хотя бы пару минут.
В его голосе больше нет той показной веселости, но явственно проступает отчаянная и какая-то безысходная мольба. Стремительно поднимаю глаза и снова задыхаюсь. Во взгляде Дани главенствует боль. Неистовая и практически осязаемая.
Я мягкотелая слабачка, я настолько слабовольная, что она сразу же задевает меня. Трогает. Неосознанно кладу ладонь на его щеку. Мне еще никогда, за все время с того первого дня, когда наши взгляды встретились в аудитории 107-А, не приходилось видеть такую затравленную печаль в голубых глазах.
— Очень вас прошу, дети, так и сидите. — уверяет рядом Ангелина Денисовна, заставив вздрогнуть. — И, пожалуйста, не надо меня стесняться. Я только рада наблюдать вашу любовь. Она так сильна, что сквозит в каждом вашем брошенном друг на друга взгляде.
Ее слова, как отдельный вид пытки. Как разряд отрезвляющего заряда на электрическом стуле.
Отдергиваю руку с щеки, будто коснулась раскаленного железа, и сбрасываю с себя глупое наваждение.
Уверяю себя, что мне должно быть противно. Должно быть невыносимо не только сидеть на его коленях, но и просто находиться рядом с ним и дышать с ним одним воздухом.
Меня не должен, как и прежде, будоражить его запах. Он не должен меня пленять. Мне должно быть противно. Разве нет?
Но тогда почему…
— Спасибо тебе за такой ценный подарок, мам, — произносит Даня.
Бесцеремонно кладет голову на мое плечо, утыкаясь носом практически в шею. Шумно втягивает воздух. Опаляет горячим дыханием. А через миг разрывает сердце в клочья, сказав глухим шепотом:
— Без тебя невыносимо.