Осколки изумруда | Турбо

Адреналин — это самый страшный наркотик Казани восьмидесятых. Он выжигает вены, заставляет сердце колотиться в бешеном ритме, превращая страх в чистую, концентрированную ярость, но когда он уходит, наступает «откат».
Тяжелый, серый и липкий, как февральский туман над Казанкой.

Когда Аня, Валера, Зима и Марат ввалились в подвал «Универсама» после поджога гаражей «Разъезда», мир для Ани перестал вращаться. Звуки стали доноситься словно через толстый слой ваты. Она видела, как пацаны, дежурившие в качалке, повскакивали со своих матов, как зажегся яркий свет, как засуетился Адидас, но сама не могла сделать ни шага. Она замерла у входа, прислонившись плечом к ледяному бетонному косяку. Её руки, всё еще испачканные в подсохшей, пахнущей железом крови того парня из гаража, мелко дрожали.

В подвале стоял гвалт. Зима, размахивая руками, сбивчиво и восторженно пересказывал, как рванули канистры, как орали «разъездовские», как они уходили дворами под вой сирен. В его глазах горел дикий огонь торжества — для него это была удачная вылазка, победа над врагом, еще одна зарубка на арматуре. Но Аня смотрела не на него. Она смотрела на Валеру. Турбо выглядел ужасно. Его лицо, обычно острое и выразительное, теперь напоминало восковую маску, залитую холодным потом. Он стоял, тяжело опираясь на плечо Марата, и его правая рука была плотно прижата к боку. Сквозь пальцы медленно, но неумолимо сочилась темная кровь, пачкая светлую подкладку кожанки. Он не слушал Зиму. Он искал глазами Аню. И когда их взгляды встретились, в его глазах она увидела не гордость за успешно выполненное задание, а бесконечную, черную как бездна печаль. Он понимал, что в ту ночь, в том темном гараже, она не просто спасла им жизни. Она принесла в жертву остатки своей души.

— Вова, — хрипло позвал Валера, и Адидас мгновенно оказался рядом, прекратив празднование. — Вова, её... Аню надо умыть. И перевязать меня. Швы к чертям полетели.

Адидас, мгновенно оценив ситуацию, кивнул пацанам, чтобы те расступились. Он взял Аню за локоть — осторожно, как хрупкое стекло, которое уже дало трещину — и повел её в сторону умывальника. Здесь, в тесном помещении, где из крана вечно капала ржавая вода, пахло хлоркой и сыростью. Аня смотрела на раковину и не видела её. В её сознании раз за разом прокручивался один и тот же момент: темнота гаража, вспышка зажигалки, испуганные глаза незнакомого парня и тот самый звук — тихий, влажный хруст, с которым сталь вошла в его тело. Это был звук, который невозможно забыть. Он не похож на музыку, не похож на крик. Это звук конца человечности.

— Мой, Аня. Прямо сейчас мой руки, — голос Адидаса был низким и спокойным, он действовал как гипноз.

Он сам открыл кран. Холодная вода с шумом ударила в фаянс, разлетаясь брызгами. Аня подставила кисти под струю. Розовая пена закружилась в сливном отверстии. Она терла кожу так сильно, что косточки побелели, а ладони стали багровыми от холода и трения. Ей казалось, что эта кровь — не на поверхности, а внутри, что она пропитала её до самых костей.

— Хватит, — Валера появился в дверях умывальника, отстраняя Адидаса. Он сам взял полотенце и начал вытирать её руки. — Всё, Ань. Её больше нет. Вода всё смыла. Слышишь? Чисто.

Аня подняла на него глаза. В её взгляде была такая невыносимая мука, что Валера на мгновение зажмурился.

— Я его убила, Валер? — шепот был едва слышным, но в тишине умывальника он прозвучал как выстрел.

— Ты нас спасла, — отрезал он, морщась от боли в боку. — В том гараже не было людей, Ань. Там были функции. Либо они нас, либо мы их. Он бы тебя не пожалел. Он бы сдал нас ментам или зарезал на месте. Ты сделала то, что должна была.

Адидас в это время уже готовил походную аптечку. В подвале воцарилась тяжелая тишина.

Пацаны, осознав, какой ценой досталась победа, притихли. Зима и Марат сидели на матах, уставившись в пол. Даже они, привыкшие к дракам и крови, чувствовали тяжесть этой ночи. Адидас уложил Валеру на диван и начал срезать пропитанную кровью повязку. Вид раны был пугающим: края разошлись, плоть была воспаленной и темной.

— Дело дрянь, Турбо, — констатировал Вова, протирая спиртом иглу. — У тебя заражение начинается. Тебе не в подвале сидеть надо, а в госпитале под капельницами. Но менты сейчас будут шерстить каждую больницу. Кисель в реанимации, «Разъезд» на ушах, склад сгорел — это ЧП союзного масштаба. Город перекроют.

Аня сидела рядом, сжимая руку Валеры. Она чувствовала, как его ладонь становится всё горячее — лихорадка возвращалась с новой силой. Каждое движение иглы заставляло Турбо вздрагивать, но он не издал ни звука, лишь до хруста сжимал пальцы Ани. Она смотрела на его лицо и понимала: если они останутся здесь, он умрет. Либо от раны, либо в перестрелке, которая неизбежно случится, когда «Разъезд» придет мстить.

— Нам надо уходить, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал удивительно твердо.

Адидас поднял на неё взгляд:
— Куда? Весь город — одна большая ловушка.

— На окраину. К лесам. Там есть заброшенные дачи или деревни. У меня... у меня есть адрес одной женщины, — она соврала, на ходу вспоминая рассказы одноклассников о каких-то бабках-травницах, но это была её единственная надежда. — Мы затеряемся.

Адидас долго молчал, завязывая узел на последнем шве. Он понимал, что девчонка права. В центре Казани им конец.

— Ладно. Марат подгонит «копейку» к черному ходу через час. Зима соберет вам «тревожный чемодан». Деньги, бинты, консервы. И вот еще что...

Адидас достал из-за пояса тяжелый сверток и протянул его Ане. Внутри был пистолет Макарова, холодный и маслянистый.

— Турбо сейчас не боец. Это твоя страховка. Пользоваться только если совсем припрут к стенке. Стрелять умеешь?

— Валера учил, — коротко ответила Аня, убирая оружие в сумку. В этот момент она окончательно осознала:
её прежняя жизнь не просто закончилась, она была стерта, аннигилирована.

Час пролетел в лихорадочных сборах. Зима суетился, запихивая в пакеты всё, что могло пригодиться.

Он старался не смотреть Ане в глаза, чувствуя вину за то, что именно ей пришлось «чистить» гараж. Марат пригнал старую, разбитую машину, у которой фара светила куда-то в небо.

Ночь была темной и колючей от ледяного ветра. Валеру грузили на заднее сиденье под руки — он уже почти не понимал, что происходит, его сознание затуманивалось от жара. Аня залезла следом, положив его голову себе на колени. Его волосы пахли гарью и больничным спиртом.

— Удачи, изумрудная, — шепнул Зима, закрывая дверь машины. — Мы здесь всё разрулим. Как только шум уляжется, Марат за вами приедет. Держитесь там.

Машина тронулась, медленно выезжая из дворов. Казань в эту ночь казалась призрачной. Свет редких фонарей выхватывал из темноты сугробы, серые стены хрущевок и редкие патрульные машины с мигалками. Каждый раз, когда мимо проносился УАЗик, Аня инстинктивно пригибалась, прикрывая собой Валеру. Она чувствовала вес пистолета в сумке, и этот вес давал ей странное, горькое чувство безопасности.

Они ехали долго, петляя по переулкам, избегая центральных проспектов. Город постепенно заканчивался, сменяясь частным сектором и черными силуэтами деревьев. Дорогу переметывало снегом, «копейка» натужно ревела, пробиваясь сквозь заносы. Наконец Марат остановился у покосившегося забора на самом краю какого-то садового товарищества, которое зимой выглядело кладбищем избушек.

— Приехали, — тихо сказал Марат. — Дальше пешком, тут тропинка заметена. Бабка Дарья живет вон в том доме, с синими ставнями. Адидас ей передал, что придут свои. Она не выдаст, она сама из раскулаченных, советскую власть ненавидит больше, чем мы «Разъезд».

Они вдвоем вытащили Валеру из машины. Снег был глубоким, по колено, и каждый шаг давался с трудом. Турбо хрипел, его ноги заплетались. Аня чувствовала, как её собственные силы тают, но она продолжала тащить его, вцепившись в куртку. В голове пульсировала одна мысль: «Только бы донести. Только бы спасти». Когда они наконец дошли до крыльца, дверь открылась, обдав их запахом сухих трав и печного дыма. На пороге стояла маленькая, сухая старуха с глазами, острыми, как спицы. Она молча оглядела их, кивнула на кровать в углу и отошла, освобождая проход.

— Кладите его сюда, — голос у старухи был скрипучим, но властным. — Вижу, грехов насобирали полную корзину. Ничего, сталь из него я вытяну, а вот душу — это уж сами.

Марат быстро попрощался, оставив на столе пакеты с едой, и исчез в ночной метели. Аня осталась одна в этой звенящей тишине, нарушаемой только свистом ветра в трубе и тяжелым дыханием Валеры. Она села на край кровати, глядя на его осунувшееся, почти неузнаваемое лицо. В этой избушке, вдали от качалок, арматур и банд, она вдруг почувствовала, как по щеке катится слеза. Первая за эту долгую, кровавую неделю.

— Ну чего ревешь, девка? — бабка Дарья подошла к печи, помешивая какой-то вар в чугунке. — Живой он. Крепкий. Смерть мимо прошла, только краем крыла задела. Ты лучше скидывай свою шкуру кожаную, помогать будешь. Раны его гнилью пошли, надо вычищать.

Аня разделась до свитера, закатала рукава. Её руки, которые она так тщательно мыла в подвале, снова были готовы к работе. Но теперь это была работа не по разрушению, а по спасению. Она смотрела на Валеру и знала: она вырвет его у смерти. Даже если ей придется для этого сжечь всю Казань.

Избушка бабки Дарьи пахла старостью, сухой полынью и тем специфическим, сладковато-тяжелым духом, который всегда сопутствует затянувшейся болезни.

Время здесь не бежало, а сочилось, как смола из соснового полена в печи. Первые двое суток Аня почти не отходила от кровати Валера. Она спала урывками, примостившись на жестком табурете и положив голову на край его матраса. Стоило ему шевельнуться или застонать, как она вскидывалась, готовая снова и снова менять холодные компрессы.

Лихорадка у Турбо была страшной. Он метался по подушке, сбивая простыни в комки, и его бред был похож на хронику казанских войн.

Он звал пацанов, кричал что-то про «Разъезд», про разбитые витрины и про то, что «надо уходить дворами».

Несколько раз он открывал глаза, но не видел Аню. Его взгляд был направлен куда-то сквозь неё, в те кошмары, которые преследовали его всю сознательную жизнь. В такие моменты он пытался вскочить, хватаясь за бок и крича от боли, и Ане приходилось наваливаться на него всем весом, прижимая к кровати.

— Тише, Валер, тише... — шептала она, и её голос дрожал от усталости.

— Мы на дачах. Мы в безопасности. Никого нет. Только я и ты.

Бабка Дарья заходила за занавеску редко, принося свои вонючие отвары. Она смотрела на Аню с какой-то странной, суровой жалостью.

— Зря ты его вытягиваешь, девка, — проскрипела она на вторую ночь, когда Аня в очередной раз промывала гноящуюся рану. — У него на лбу печать смерти стоит. Такие, как он, долго не живут. Они как свечки на ветру — горят ярко, да тухнут быстро. И тебя он за собой утянет. Ты же скрипачка, по рукам вижу. Тонкие пальцы-то. Зачем тебе этот зверь?

Аня подняла голову. Её лицо, осунувшееся, с темными кругами под глазами, в тусклом свете лампы казалось высеченным из слоновой кости.

— Потому что он — единственный, кто не соврал мне, когда мир рухнул, — ответила она голосом, в котором больше не было ничего детского. — И если он свечка на ветру, то я буду той ладонью, которая этот огонь прикроет.

К утру третьего дня кризис миновал.
Температура спала так же внезапно, как и поднялась. Валера уснул глубоким, ровным сном, а Аня, обессиленная, провалилась в тяжелое забытье прямо у его ног. Ей снилась Москва. Снился залитый светом зал консерватории, запах канифоли и лакированного дерева.

Она стояла на сцене в ослепительно белом платье, смычок застыл над струнами... и вдруг она заметила, что её пальцы испачканы черной, густой кровью. Кровь капала на платье, на паркет, и зал вместо аплодисментов начал издавать тот самый влажный хруст разрезаемого брезента. Она проснулась в холодном поту, едва сдержав крик.

В избушке было тихо. Только тикали старые ходики на стене. Валера смотрел на неё. В его глазах больше не было безумия — только бездонная, режущая ясность. Он выглядел так, будто вернулся с того света: кожа обтянула череп, губы потрескались, но это был он. Её Валера.

— Ты спала? — прошептал он. Его голос был едва слышным, сухим, как осенний лист.

— Немного, — Аня протянула ему кружку с водой, поддерживая голову. Он пил жадно, расплескивая капли на подбородок.

— Долго я... так?

— Трое суток, Валер. Ты горел.
Адидас сказал, что Кисель в больнице, а на районе пока тихо. Мы здесь одни.

Он медленно опустился обратно на подушку, не выпуская её руку. Его пальцы были слабыми, но он сжимал её ладонь так, будто это была его единственная связь с реальностью.

— Анька... я ведь правда думал, что сдохну там, в гаражах. Когда ты прыгнула... я за тебя испугался больше, чем за себя. Ты не должна была этого делать. Не должна была пачкаться.

— А что я должна была? Смотреть, как тебя убивают? — она горько усмехнулась, убирая прядь волос с его лба. — Мы теперь в одной лодке, Валер. И лодка эта по колено в крови.

Они долго молчали. В этой тишине, нарушаемой только завыванием метели за окном, они впервые по-настоящему осознали масштаб произошедшего. Они были изгоями.
Вне закона группировок, вне закона милиции, вне закона своей прошлой жизни.

— Знаешь, — Валера заговорил снова, глядя в потолок. — Я ведь когда в группировку шел, думал, что это сила. Что это семья. Что нас никто не тронет, если мы будем вместе. А оказалось, что мы просто пацаны, которых взрослые дяди кидают в топку, чтобы погреться.
Адидас — он другой, он за нас горой. Но даже он не может остановить эту машину. Она нас перемелет, Ань. Рано или поздно — перемелет.

— Не перемелет, — твердо пресекла она. — Мы уедем. Как только ты встанешь на ноги. Заберем деньги у Зимы и уедем далеко. В Ленинград, в Прибалтику, куда угодно. Поменяем имена. Начнем сначала.

Турбо посмотрел на неё с грустной улыбкой. Он знал, что «сначала» не бывает. Что Казань не отпускает своих детей так просто. Что каждый пацан с «Универсама» помечен невидимым клеймом, которое рано или поздно выведет на след. Но он не стал её переубеждать. Ему хотелось верить в этот красивый, несбыточный план так же сильно, как ей.

Вечером пятого дня тишина была нарушена. Аня сидела у окна, наблюдая за тем, как сумерки синими тенями ложатся на снег.

Вдруг на дальней дороге, ведущей к поселку, мелькнул свет фар. Одинокая машина медленно пробиралась сквозь заносы. Внутри у Ани всё сжалось. Она мгновенно вспомнила про пакет, который дал Зима.

— Валера, машина, — шепнула она, ныряя под кровать за сумкой.
Турбо мгновенно подобрался, несмотря на боль.

— Доставай Макаров. Быстро. Сними с предохранителя.

Аня вытащила пистолет. Руки слушались плохо, металл казался невыносимо тяжелым. Она передернула затвор, как учил Валера в те редкие часы в подвале. Щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно.

Машина остановилась у калитки.

Сердце Ани замерло. Она стояла у двери, прижавшись спиной к косяку, держа пистолет двумя руками, как видела в фильмах. Дверь скрипнула, впуская клуб пара и холодный воздух. На пороге показался силуэт в меховой шапке.

— Свои, свои! Не стреляй, изумрудная! — это был голос Марата.

Аня выдохнула так шумно, что чуть не уронила оружие. Марат зашел в избушку, стряхивая снег с рукавов.

Он выглядел измотанным, куртка была разорвана, а под глазом красовался свежий фингал.

— Марат? Что случилось? Почему ты один? — Валера попытался приподняться на локтях.

— Шухер на районе, Валер. Менты накрыли качалку. Адидаса взяли, Зима в бегах. «Разъезд» сдал нас со всеми потрохами. Кисель пришел в себя и начал петь как соловей.

Сказал, что это ты поджег гаражи и что девчонка была с тобой. Вас ищут по всему городу. По всем дачам ориентировки разослали.

В избушке воцарилась гробовая тишина. План о тихой жизни на окраине рассыпался, как карточный домик.

— Сколько у нас времени? — спросил Валера, и его голос снова стал стальным, командирским.

— Час, максимум два. Я видел УАЗик на повороте к шоссе. Они прочесывают сектор. Нам надо уходить в лес, за овраги. Там у меня «копейка» спрятана в стоге сена, если повезет — проскочим.

Аня начала лихорадочно собирать вещи. Она запихивала в сумку остатки бинтов, консервы и нож. Она понимала: это начало их последнего забега. Больше не будет подвалов, не будет защиты группировки. Только они вдвоем против целого города, который жаждет их крови.

— Аня, — Валера схватил её за руку, когда они уже стояли на пороге. — Ты можешь уйти с Маратом. Он тебя спрячет. Скажешь, что я тебя насильно держал. Тебя не тронут, ты же отличница, скрипачка...

Она посмотрела на него так, что он осекся.

— Еще раз такое скажешь — я сама тебя застрелю, — отрезала она. — Пошли.

Они вышли в ночь. Метель хлестала по лицам, скрывая тропинку. Валера висел на плече у Марата, Аня шла сзади, сжимая в кармане рукоятку пистолета. Она больше не боялась.

Внутри неё не осталось места для страха — там была только ледяная, изумрудная ярость и готовность идти до конца. Тринадцатая глава закончилась скрипом снега под ногами и воем сирен, которые приближались со стороны шоссе.

Впереди была неизвестность, но это была их неизвестность. Одна на двоих.