ANTIHEAVEN

День подходил к своему логическому завершению, когда я только-только подходил к деревне. Солнце лениво освещало этот каменный клочок земли, напичканный лесами, кровью и смертью. Каждый вздох порождал за собой множество последствий в обыкновенном мире, и только здесь, казалось не было никаких правил, и воздух, прошедший через лёгкие, не оставлял после себя ничего, кроме невидимого облачка углекислого газа, так стремительно отравляющего нашу планету. Это заставляло чувствовать себя беспомощным и по-настоящему беззащитным перед лицом страшной опасности, скрывающейся за каждым углом и в каждом закоулке Клауд-Айленда.
Я думал о фосфоре, который мне дал Джефф. Это было так странно, так... ново. Эта была та самая встряска, тот самый адреналин в крови, о котором я так долго просил. Искать новую дозу для отчаявшегося наркомана? Без проблем!
Но на душе оставался отпечаток меланхолии по преданному миру. Этот остров в некотором роде начал менять мои представления об обществе. Здесь нет лицемерия – только ненависть и вражда.
На улице как всегда ни души, ветер завывал с большей силой, пригоняя уже убранный снег обратно, покрывая мостовую тонкой бледной пеленой, похожей на утренний туман.
Я остановился на середине дороги и огляделся. Слева от меня на небольшом холме высилась гостиница, где до сих пор лежали мои вещи, которые я не потрудился забрать. Справа – старый деревянный пирс и маленькая пробитая рыбацкая лодка на берегу. Тёмно-синее, почти чёрное море безвольно хлестало песчаный берег, выпуская наружу из своих глубин серую пену. Оно так успокаивало. Умиротворённость природы всегда меня поражала. Ей всегда было всё равно. Прямо как Хэвен.
Я вспомнил о ней впервые за такое долгое время. Сколько дней уже прошло? Три? Четыре? Может, неделя? Нужно было возвращаться к ней, чтобы она не подумала, будто бы я умер. Хотя найти капеллу посреди большого леса было достаточно проблематично.
Я сжимал в кармане пальто застёгнутый пакетик с красным порошком и не мог определиться, что делать дальше. Нельзя было отдавать Сименсу фосфор просто так, нужно было показать ему, что всё куда сложнее, чем он думал. Поэтому, поразмыслив пару минут, стоя на морозе, чувствуя как леденящий душу ветер забирается за ворот моего пальто, я решил отправиться к Гарольду и посоветоваться.
Он открыл мне дверь спустя пару секунд, как я постучал. Его взгляд был полон волнения, а руки немного дрожали.
– Что случилось? – спросил я, стоило мне переступить порог его дома и очутится в долгожданном тепле.
Он стоял, нервозно стуча по обеденному столу, смотря в никуда. Казалось, его глаза застилала пелена из страха и отчаяния. Что-то явно стряслось.
– Его забрали, – прошептал Гарри. – Они забрали его.
– Кого? Куда забрали?
– Сименса. Они утащили его в церковь, – Гарольд сел на стул и устало потёр виски. – Тебе лучше поспешить, пока они не вытряхнули из него душу.
Я сидел в полной растерянности. Как его могли так просто забрать? Неужели он ещё не пришёл в себя, когда к нему кто-то забрался в дом? Сименс стал жертвой обстоятельств и собственной глупости.
– Выходит, – начал я, встав с дивана, перестав греть руки у камина, – ему это больше не понадобится?
Пакетик с фосфором оказался на столе. Гарольд поднял на меня испуганный взгляд.
– Что?.. Где ты это взял?
– Сименс попросил меня сходить к Джеффу и взять это.
Он глубоко вздохнул и, встав со стула, начал ходить от одной стены гостиной к другой.
– Ты хоть понимаешь, что теперь за мной тоже придут? – Гарольд встал возле стены и облокотился на неё. Во взгляде пылало негодование и страх перед чем-то неизвестным.
– Зачем кто-то придёт? Ты же не сделал ничего плохого, – я чуть нахмурился, смотря на него немигающим взглядом,
– Фосфор запрещён. Запрещён! Они о таком сразу узнают!
Тут же я вспомнил Джеффа, у которого взял этот самый препарат.
– Я даже знаю, кто доставляет им всю информацию.
Гарольд посмотрел на меня, а затем тихо сказал:
– Сейчас тебе нужно спасти Сименса. Фосфор я уничтожу. Иди к церкви за особняком на холме. Он там.
Его странная решительность в отношении следующих действий подстегнула меня как можно быстрее выбежать из дома и побежать вверх по холму. Холодный ветер со снегом хлестал щёки, снежинки падали за шиворот, заставляя дрожать всем телом.
Вот и жуткий особняк с чуть покосившейся крышей скрылся позади, открывая моему взору доселе невиданные дали. Где-то метрах в ста от здания гостиницы разместилась часовня, чем-то похожая на ту, где в этот момент сидела в заточении Хэвен. Однако стены были аккуратно побелены, а перевёрнутый крест и печать Бафомета были сделаны куда более деликатно. Я уже ничему не удивлялся и даже подозревал, что на Клауд-Айленде все люди ненормальные. И чем дольше я находился в их окружении, тем больше становился похожим на них. И это пугало.
Вся процессия была наполовину завершена. Люди небольшой толпой заняли средних размеров клочок земли рядом с входом в церковь и смотрели на крест, поставленный в центре площади, раскинувшейся прямо перед капеллой. Они слегка покачивались на ветру, слово колосья пшеницы, и выглядело это будто гипнотический транс. Но подойдя чуть ближе я понял, что все просто пытались согреться и поэтому тёрли свои руки, а некоторые даже слегка подпрыгивали в надежде разогнать застоявшуюся кровь.
И тут я увидел его.
Сименс был распят на кресте, руки и ноги его были приколочены железнодорожными гвозди к простой, наспех изготовленной деревянной конструкции-кресту. Он был раздет догола, только окровавленная набедренная повязка болталась у него между ног, закрывая то, что по соображениям фанатиков, не нужно было видеть. Это было даже в некотором роде до смешного глупым: распять человека на кресте и прикрывать его гениталии, иначе "непристойности будут проникать в нашу душу и развращать её". И это если учесть то, что это церковь Сатаны.
И всё же это со стороны выглядело до смерти ужасающим. Не мне их судить, но наверняка каждый человек, не только я, будь на моём месте, подумал бы то же самое. Только в тот момент до меня дошло, насколько всё циклично: такое ведь уже было в прошлом. Вспомнить хотя бы Средневековье. Там такое было чуть ли не каждый день. И ведь люди смотрели на это, и никому в голову не приходило, что это ненормально. Похоже весь Клауд-Айленд застрял в этом временном промежутке и упрямо не хотел менять свой образ жизни.
Вдруг толпа перестала кричать невнятные фразы. Воцарилась странная тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Я подошёл чуть ближе и неслышно вклинился в толпу. Люди, одетые в белые мантии с чёрными перчатками, смотрели на меня немигающим взглядом, стоило мне слегка отодвинуть тело, вставшее на моём пути. Белки их глаз были красными, капилляры устрашающе вздулись, а зрачки были сужены настолько, насколько позволял организм. Они ничего не говорили, поэтому я остановился в самой середине толпы и стал чего-то ждать. Тишина неожиданно начала давить на мозг, и, похоже, каждый присутствующий чувствовал это. Особенно Сименс.
Он тихо стонал, его слёзы скатывались по щекам и падали на кучу хвороста, сложённую под распятием.
Это, наверное, чтобы не упал крест.
Вдруг дверь церкви с неестественным грохотом открылась, и в свет догорающего дня вышел мужчина в красной мантии и чёрных перчатках. Его чуть седые волосы были завязаны в неаккуратный хвост, а лицо гладковыбрито. Создавалось впечатление состоятельного и довольно серьёзного человека.
– Кто это? – неосторожно спросил я рядом стоящего человека.
– Архиепископ Люциус Второй, – ответил низкорослый мужчина слева от меня. – Я вижу, вы тут недавно. Ничего, скоро привыкнете.
Больше мы друг с другом не разговаривали.
– Друзья мои! – громогласно начал Люциус, встав возле распятия. Сименс взглянул на него, и в глазах отразилось горе самой Вселенной. Мне стало жаль его, на секунду, не больше.
Я не знал, что мне делать. Пробираться сквозь толпу и попытаться убедить Архиепископа не делать того, о чём потом якобы будет жалеть? Этот вариант был о брошен тут же, я прекрасно понимал, что Люциус наверняка делает такое почти каждый день и ему ничего не стоит сделать ещё раз.
– Сегодня мы собрались здесь, чтобы вершить суд на человеком, долгие годы терроризировавший нашу мирную общину! – продолжал архиепископ. – И сегодня он поплатится за свои грехи перед Господом нашим, Люцифером!
– Долой Сименса! – выкрикнула женщина откуда-то из толпы.
– Долой предателя! – другая женщина, с чуть более грубым голосом, гаркнула в ответ.
Одни и те же слова перерастали из просто выкрика в самый настоящий гвалт бешеных, наполненных ненавистью голосов. Они все кричали, а я стоял и не знал, чем помочь Сименсу, как выпутать его из такой ситуации. Я был один, а их шестьдесят. Шансов, что мне удалось бы победить их всех – один к десяти тысячам.
– Тише, друзья мои! – успокаивал их Люциус. Его громогласный голос оглушал всю долину, на которой располагалась деревня и особняк. Стоило ему заговорить, как вся жизнь вокруг замирала.
Солнце уже начало заходить за горизонт, погружая остров в полумрак. Ветер начинал усиливаться, снега становилось всё больше.
– Начнём же суд! – выкрикнул архиепископ.
– Да! Да! Да! – беспощадно кричали люди.
Двое людей – мужчина и женщина с факелами подошли к распятию. Они стояли рядом с крестом пару секунд, но этих мгновений мне хватило, чтобы понять, что к чему. Они не собирались сбрасывать его с обрыва или просто избивать плетью.
Они сожгут его заживо.
Этого я не мог позволить. Я не мог слушать то, как кричит человек в предсмертной агонии, слыша как разлагается тело от высоких температур.
Они наклонились, чтобы поджечь заготовленный заранее хворост. И тогда я понял, что медлить нельзя.
Стоило веткам затрещать и начать гореть оранжевым пламенем, тонущем в ночной тьме северного острова, все как один начали скандировать:
– Е-ре-тик! Е-ре-тик!
Их голоса сшивались в кашу из непонятных, но устрашающих звуков. Продираясь сквозь толпу, я думал только о том, как бы поскорее добраться до Сименса и спасти его от неминуемой гибели.
Расталкивая людей в разные стороны, я, наконец, вырвался из душного потока биомассы и подбежал к кресту. Начал толкать его, бить, раскидывать уже догорающие ветки, чтобы огонь не распространился на крест. Но было уже поздно, пламя уже лизало пятки Сименсу, и он начинал дёргаться, причиняя себе ещё большую боль: с каждым движением гвозди ещё больше впивались в его кожу, и кровь его капала на холодную мостовую, шипя и испаряясь на тлеющих углях.
Я толкал и толкал, надеясь на то, ещё не поздно всё исправить. И вот я услышал, как древесина сдалась под моим напором и начала падать.
Тьма вокруг меня сгущалась и пламя резало глаза, но мне всё равно удалось рассмотреть, что творилось сверху: крест уже вовсю полыхал, и сквозь трещание горящих веток можно было услышать душераздирающие крики Сименса. Его агония могла продолжаться долго, если бы не я. Крест начал заваливаться вправо. Стоило ему коснуться земли, как пламя распространилось ещё больше и начало растекаться по земле, словно вода.
Вдруг резко наступила тьма. Пока я лежал на холодной земле и чувствовал как из черепа идёт кровь, я услышал как с криками разбегается толпа прихожан, как трещит и насмехается огонь над моей неудачной попыткой спасения. И я на мгновение поднял веки.
Сименс лежал рядом со мной и пристально смотрел мне в глаза. Из его рта капала кровь.
И только опустив взгляд чуть ниже, я понял, что огромная балка от распятия проткнула его живот и распорола, словно тряпичную куклу. Его внутренности вываливались наружу, на ледяной булыжник, перемешивая кровь и бензин, которым его же и поджигали.
– Еретик... – сказал кто-то вдали.
И темнота сомкнулась вокруг.