8
Прошёл месяц.
Тесты, первый Гран-при, второй — всё слилось в одно длинное напряжение. Вроде бы времени прошло немного больше, чем я ожидал, но ощущение такое, будто я живу в двух разных реальностях.
И если честно — лучше бы я не соглашался на этот спор.
Софи...Она просто невероятная. Её смех — тихий, искренний. Улыбка, из-за которой на щеках появляются ямочки. То, как она первая обнимает, будто не боится показать, что ей важно. Я влюбился. По-настоящему. Как дурак.
Я даже поставил наше фото на обои. Не какое-то постановочное — обычное, живое. Мы там смеёмся. Я ловлю себя на том, что каждый раз, когда включаю телефон, на секунду забываю, где нахожусь.
Мы так и не поговорили о нас. О том, кто мы друг для друга. И, наверное, стоило бы. Я хочу с ней встречаться по-настоящему, без недосказанностей, без пауз между строк.
Но я боюсь. Если она узнает про этот глупый спор — я даже не представляю, что будет. Я не смогу оправдаться. Ничем.
Сегодня я лечу домой после второго Гран-при. Самолёт уже в воздухе, шум моторов ровный, привычный. Я закрываю глаза и думаю только об одном — о ней.
Я знаю, как всё будет. Наши длинные поцелуи. То, как мы долго не отстраняемся. Как она смотрит на меня снизу вверх, доверчиво, спокойно. И я снова нагло совру, скажу, что хочу подождать, что не нужно спешить.
Хотя правда в том, что я хочу её.
Я понимаю: если мы переспим, всё изменится. Наши отношения выйдут на новый уровень — настоящий, взрослый. А я не хочу её ранить. Не хочу, чтобы момент, который должен быть про доверие, оказался связан с моей ложью.
Я сижу в кресле самолёта и думаю, что, возможно, я уже всё испортил. Даже если она об этом пока не знает.
И самое страшное — я не хочу терять её.
А этот чёртов Алекс...он меня уже бесит.
Я понимаю, почему он такой. Работа. Контроль. Цифры. Репутация. Я знаю, что если я сейчас откажусь от спора — он устроит мне полный ад. График и так забит под завязку: перелёты, симулятор, встречи, съёмки, обязательства, которые я даже не помню, когда подписал. А тут ещё он.
Алекс появляется всегда не вовремя. Сообщения ночью. Звонки между брифингами. И каждый раз — один и тот же интерес, замаскированный под «работу».
Как у вас дела?
Вы видитесь?
Она довольна?
Ничего не меняется?
Он никогда не спрашивает про меня.
Только про Софи. И это злит сильнее всего.
Потому что для него она — пункт. Переменная. Фактор, который нужно держать под контролем. А для меня она давно перестала быть чем-то, что можно вписать в график.
Иногда я ловлю себя на том, что читаю его сообщения и не отвечаю сразу. Просто смотрю в экран и думаю: Ты даже не представляешь, во что я вляпался.
Он уверен, что всё идёт по плану. Что я держу дистанцию, что контролирую ситуацию, что всё ещё играю. А я уже давно не играю.
Я живу от сообщения к сообщению от неё. От возможности вернуться домой. От мысли, что вечером мы снова будем сидеть рядом, целоваться долго и медленно, будто никуда не торопимся.
И каждый раз, когда Алекс снова «интересуется», у меня внутри поднимается злость. Потому что он лезет туда, где ему не место.
Самолёт садится в Ницце мягко, почти незаметно. Я выдыхаю, как будто всё это время держал воздух в груди.
Аэропорт — знакомый до автоматизма. Быстрые шаги, минимум слов, кивок водителю. Я сажусь на заднее сиденье, дверь закрывается, и машина трогается.
Дорога в Монако всегда действует на меня странно. С одной стороны — привычка, рутина. С другой — ощущение, что я возвращаюсь не просто домой, а к ней.
За окном мелькает побережье, огни, знакомые повороты. Я смотрю в стекло, но на самом деле вижу совсем другое: её комнату, белый плед, то, как она смеётся, когда я шучу неудачно. То, как она прижимается, будто это самое безопасное место.
Телефон лежит в руке. Экран загорается — её имя.
Ты уже прилетел?
Я улыбаюсь сам себе.
Да. Еду домой.
Ответ приходит почти сразу.
Жду тебя.
И всё. Никаких сердечек, никаких лишних слов.
Но этого хватает, чтобы внутри что-то сжалось и одновременно стало легче.
Машина входит в Монако. Я ловлю себя на мысли, что раньше возвращение сюда означало покой. Теперь — ожидание.
Я знаю, что будет дальше. Наши долгие поцелуи. То, как мы снова будем слишком близко. И то, как я снова остановлюсь первым, потому что не имею права заходить дальше, пока всё это висит надо мной.
Я провожу рукой по лицу и закрываю глаза на пару секунд.
Я хочу быть с ней честным. Хочу выбрать её.
Но пока я еду по этой дороге, я всё ещё зажат между тем, кем был, и тем, кем хочу стать.
Машина останавливается у дома, двигатель глохнет, и на секунду всё вокруг становится слишком тихим. Я беру сумку, выхожу, поднимаюсь наверх почти автоматически — тело помнит дорогу лучше головы.
Дверь открывается раньше, чем я успеваю достать ключ.
И я вспоминаю — у неё теперь есть ключи от моей квартиры.
Софи стоит в проёме, в домашнем, босиком, будто ждала именно у двери. Я даже не успеваю ничего сказать.
Она делает шаг ко мне и крепко обнимает, сразу, без паузы, прижимаясь всем телом.
Так, как будто я не уезжал всего на пару недель, а отсутствовал гораздо дольше.
Я автоматически обнимаю в ответ.
Сильнее, чем собирался.
— Ты вернулся, — говорит она тихо, уткнувшись мне в грудь.
— Вернулся, — отвечаю я и чувствую, как напряжение последних дней наконец-то отпускает.
Я закрываю глаза и на секунду просто стою так, держа её. Без гонок. Без Алекса. Без мыслей о том, что будет дальше.
Только она. Её тепло. Её привычка обнимать первой.
Мы так и не разлепились весь день.
Сначала это были просто объятия — на пороге, в коридоре, на кухне, будто мы оба проверяли, правда ли я здесь, а не в очередном отеле с видом на трассу. Она ходила за мной из комнаты в комнату, я ловил её за талию, когда она проходила мимо, просто чтобы почувствовать.
Мы готовили вместе — точнее, делали вид, что готовим. Она стояла рядом, иногда прижималась спиной, иногда просто клала голову мне на плечо, и я каждый раз ловил себя на том, что забываю, что делал секунду назад.
Мы почти не говорили о гонках. И это было странно — и хорошо.
Я сидел на диване, она устроилась рядом, закинув ноги мне на колени. Я автоматически гладил её по бедру, по колену, по руке — не думая, не контролируя. Она иногда поднимала взгляд и улыбалась так, будто знала, что происходит у меня в голове.
— Ты сегодня какой-то... здесь, — сказала она в какой-то момент.
— Потому что я здесь, — ответил я честно.
Мы выходили на балкон, смотрели на город, потом возвращались обратно. Она переодевалась, я ловил её за запястье, притягивал, целовал долго — не спеша, без цели. И каждый раз приходилось останавливать себя, делать шаг назад, прятать лицо в её волосах, просто держать.
Это было самое сложное.
Она выходит из ванной медленно, будто никуда не спешит. Волосы ещё влажные, кожа тёплая после душа, на ней простая пижама — и именно это выбивает сильнее всего. Не попытка быть соблазнительной. Просто она. Дома. Со мной.
Я ловлю её взгляд и понимаю — она ждала.
Не меньше, чем я. Может, даже дольше.
Она останавливается напротив, не делая шаг навстречу первой, но и не отступая. И в этой паузе слишком много всего: весь день, все поцелуи, все разы, когда мы останавливались.
Я подхожу ближе. Слишком близко, чтобы это было случайно.
Она поднимает голову, смотрит прямо на меня, и в её взгляде нет сомнений. Только ожидание. И это окончательно ломает остатки самоконтроля.
Я касаюсь её мягких губ — сначала медленно, будто даю последний шанс остановиться. Она открывается мне, позволяя моему языку найти ее. Мои руки опускаются на её бедра мягко прижимая к себе. Её кожа мягкая, теплая после душа которую хочется целовать и целовать.
Мне кажется она чувствует мои сильный стояк, который уже упирается в её бедро. Я с легкостью поднимаю её за бедра и ложу на кровать. Её голубые глаза смотрят прямо мне в душу от чего я затаиваю дыхание.
Я покрываю её шею поцелуями, оставляя небольшие засосы на бледной коже. Я пробираюсь быстро к её животу, и стягиваю с неё шорты. Я слышу как она тихо сглотнула.
— Ты в порядке? — спрашиваю я. —- Я могу остановится.
— Не надо, — спокойно говорит она. — Я хочу этого.
Я не знаю девственница она или нет. И не хотел спрашивать именно сейчас, хотя понимал что это важно, особенно если это её первый раз со мной.
Я расставляю её ноги как можно шире, и держу её за бедра. Мой язык вращается вокруг её клитора. Быстро. Медленно. Снова быстро. Софи крепко хватает меня за волосы. Её тихий сладкий стон, это лучшее что я слышал. Ещё одно движение по её клитору, и она мокрая.
Я отпускаю её бедра и поднимаю к ней. И аккуратно ввожу в неё два пальца. Она сразу резко напрягалась, дыхание стало тяжелым, губы сжаты в тонкую линию.
— Тебе больно? — спрашиваю я.
Она тихо выдыхает и медленно мотает головой. Я выхожу с неё. Достаю с кармана шорт презерватив и открываю его. Стягиваю с себя шорты, и надеваю.
— Посмотри мне в глаза — говорю я ей на ухо. Я вижу как её губы слегка дрожат, и её глаза теперь смотрят прямо в мои.
— Если тебе больно, сразу говори не молчи — она тихо машет головой.
Я наклоняюсь к ней и целую приоткрытые губы, и медленно ввожу в неё свой член, её пальцы резко хватают меня за плечи, и стон совершенно не похож на удовольствия. Я начинаю двигаться в ней медленно и осторожно, стараясь не делать лишних движений.
И вот наконец-то она расслабилась, перестала сжиматься, и теперь держит мягко мои плечи. Она стонет мне на ухо, но мне этого мало я хочу довести её до оргазма, чтобы она дрожала подо мной.
— Оск...быстрее — Слышу я между тихими стонами. — Пожалуйста.
Я приподнимаю её левую ногу и ложу себе на плечо, и медленно толчки становятся быстрее. Она громко стонет уже не сдерживаясь, я целую её шею от чего Софи выгибается.
Она кончает и её тело мягко дрожит. Её сперма вытекает с её влагалища, такая теплая. Я резко её переворачиваю на животик и подтягиваю ближе и вхожу в неё.
Я закусываю губу от того что понимаю сам скоро кончу. Её сладкие стоны наполняли комнату. Я вхожу в неё во все длину от чего она напрягается и стонет хриплый голосом.
— Пожалуйста...Оск...пожалуйста — стонет она.
Я отстраняюсь до упора, и снова вхожу во всю длину.
— Да...да...пожалуйста...ещё.
И теперь я понимаю, я точно доведу ее до точки удовольствия.
~
Утро
Я просыпаюсь раньше неё. Не от шума — просто от привычки. И сразу понимаю, что впервые за долгое время мне не хочется вставать.
Она спит рядом, повернувшись ко мне. Лицо спокойное, почти беззащитное, будто весь мир сейчас умещается в этом утре. Свет пробивается сквозь шторы и ложится на её волосы — светлые, растрёпанные, мягкие. Несколько прядей упали на щёку.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то сжимается.
Розовые губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, медленное. Она выглядит уставшей — но красивой именно так, по-настоящему. Не той красотой, которую видят со стороны, а той, которую видишь только утром, когда никто не играет роли.
Я почти не двигаюсь. Боюсь разбудить.
Моя рука лежит рядом с её плечом, и я ловлю себя на желании просто запомнить этот момент. И вместе с этим приходит тяжёлая мысль: я больше не имею права ошибаться.
Потому что теперь это уже не просто близость. Не просто ночь.
Я осторожно провожу большим пальцем по её щеке — едва касаясь. Она не просыпается, только тихо вздыхает и прижимается ближе.
Спустя время она просыпается почти незаметно. Сначала просто шевелится, будто возвращаясь из сна, потом медленно открывает глаза. Несколько секунд она смотрит на меня молча, будто не сразу понимает, где находится.
Потом её взгляд становится мягче.
— Доброе утро, — говорит она тихо, ещё сонно.
— Доброе, — отвечаю я так же негромко.
Она чуть приподнимается, щурясь от света, и снова опускается ближе, устраиваясь удобнее. Её волосы щекочут мне подбородок, и я инстинктивно кладу руку ей на спину — не чтобы удержать, а чтобы быть рядом.
— Ты давно не спишь? — спрашивает она.
— Немного, — отвечаю я. — Не хотел будить.
Она улыбается — совсем слабо, по-утреннему.
Потом тянется ко мне и кладёт голову мне на грудь, будто это самое естественное место.
Мы молчим. Не потому что не знаем, что сказать — просто сейчас слова лишние.
Я чувствую, как она медленно просыпается окончательно, как дыхание становится ровнее, как она остаётся рядом, не торопясь вставать.
Мы так и лежим молча, близко, спокойно. Она уже не спит окончательно, но и не торопится вставать — просто дышит рядом, будто наслаждаясь этим утренним равновесием.
И именно в этот момент пищит телефон.
Коротко. Резко. Совсем не вовремя.
Я даже не смотрю сразу — знаю, кто это.
И от этого внутри что-то неприятно сжимается.
Софи слегка поднимает голову.
— Тебе пишут, — говорит она тихо, без упрёка.
Я киваю и тянусь к тумбочке. Экран загорается.
Alex.
Сегодня нужно подтвердить участие в двух мероприятиях. Созвон в 11:00.
Ничего личного. Никаких намёков. Просто работа.
Но от этого становится только хуже.
Я откладываю телефон экраном вниз, будто могу так отгородиться. Софи смотрит на меня внимательно, но не спрашивает.
— Работа? — всё-таки говорит она спустя пару секунд.
— Да, — отвечаю я. — Начинается.
Она кивает, снова устраивается рядом, будто принимая это как данность. И в этом её спокойствии мне становится особенно тяжело.
Потому что для неё это просто сообщение.
А для меня — напоминание, что за пределами этой комнаты всё давно живёт по другим правилам.
Я обнимаю её чуть крепче, чем нужно. Не потому что боюсь, что она уйдёт сейчас.
А потому что знаю: реальность уже стучится в дверь.
Весь день мы просто дурачимся.
Дома. Без планов. Без часов. Она ходит по квартире босиком, включает музыку, смеётся над чем-то глупым, а я ловлю её за руки, за талию, просто чтобы снова притянуть к себе. Мы готовим, ничего толком не едим, спорим о фильмах, валяемся на диване. Обычный день. И именно поэтому он кажется слишком важным.
Ближе к вечеру мы выходим прогуляться.
Воздух прохладный, город внизу начинает загораться огнями. Мы поднимаемся на смотровую площадку и садимся на скамейку, плечом к плечу.
Она что-то рассказывает — живо, с улыбкой, активно жестикулируя. Я смотрю на неё и почти не слышу слов. В какой-то момент она замолкает и поворачивается ко мне.
— Ты чего такой серьёзный? — спрашивает, всё ещё улыбаясь.
Я делаю вдох. Слишком глубокий.
— Софи... — начинаю и тут же замолкаю.
Слова застревают.
Она хмурится, чуть наклоняя голову.
— Ты меня пугаешь.
Я смотрю на город внизу, потом снова на неё.
И понимаю, что если сейчас не скажу — потом может быть уже поздно.
— Я давно хочу это сказать, — говорю тихо. — И, честно... я не уверен, что должен.
Она молчит. Ждёт.
— Я влюбился, — вырывается у меня. — И это глупо. И, возможно, ошибка.
Она сначала не понимает. Я вижу это по взгляду — он растерянный, будто она ждала совсем других слов.
— В... — она замолкает. — В кого?
Я горько усмехаюсь и смотрю прямо на неё.
— В тебя.
Несколько секунд тишины. Слишком долгих.
— Оскар... — начинает она, всё ещё будто не веря.
— Я знаю, — перебиваю я мягко. — Я понимаю, что не должен был. Что всё слишком быстро. Что я, возможно, всё испортил.
Я опускаю взгляд.
— Но я больше не мог молчать. Даже если это ошибка...это моя правда.
Я снова смотрю на неё. И впервые за долгое время мне по-настоящему страшно.
Она смотрит на меня долго. Её глаза — голубые, почти холодные по цвету, как вечернее небо над морем. В них нет резких эмоций, нет паники. Только тишина и внимательность.
И именно это пугает сильнее всего.
Я уже готовлюсь к чему угодно — к шагу назад, к осторожным словам, к просьбе не торопиться.
Но вместо этого она улыбается.
Мягко. Так по-своему. Так, что у неё снова появляются эти чёртовы ямочки.
— Ты знаешь, — говорит она тихо, — я сначала подумала, что ослышалась.
Я выдыхаю, даже не замечая, что всё это время держал дыхание.
— И? — спрашиваю осторожно.
Она опускает взгляд на свои руки, переплетает пальцы, потом снова смотрит на меня.
— Ты мне тоже очень нравишься, — говорит она просто. Без громких слов. Без драматичности.
У меня внутри что-то резко сжимается, а потом отпускает. Как будто я только что прошёл поворот на скорости и не вылетел.
— Правда? — спрашиваю глупо.
— Правда, — улыбается она. — Я бы не была здесь, если бы это было не так.
Она придвигается ближе, и я чувствую её плечо у своего. Её тепло. Её спокойствие.
— Я не знаю, что будет дальше, — добавляет она честно. — Но мне хорошо с тобой. И мне важно, что ты это сказал.
Я киваю. Не потому что всё понял. А потому что сейчас — этого достаточно.
Я тянусь к ней и осторожно целую — не жадно, не торопясь.
Она отвечает сразу.
И в этот момент я понимаю: я сделал ошибку. Но это была самая честная ошибка в моей жизни.
Она тянется ко мне первой.
Не резко — медленно, будто даёт мне время понять. Сначала просто придвигается ближе, так, что между нашими плечами больше нет воздуха. Потом её рука находит мою — пальцы переплетаются легко, уверенно.
Я чувствую это движение всем телом.
Она поднимает на меня взгляд, всё те же голубые глаза — холодные по цвету, но сейчас в них столько тепла, что у меня внутри снова что-то сжимается.
— Иди сюда, — говорит она почти шёпотом.
Я даже не успеваю ответить. Она тянется ближе сама, прижимается ко мне, кладёт голову мне на плечо, и этот жест почему-то оказывается интимнее любого поцелуя.
Я обнимаю её в ответ. Крепко, но осторожно, будто боюсь спугнуть момент. Её ладонь скользит мне на грудь, остаётся там — спокойно, уверенно, как будто ей и правда здесь место.
Она чуть приподнимается и целует меня снова — уже ближе, уже смелее.
Я отвечаю, притягивая её к себе, и на секунду забываю обо всём — о спорах, о страхах, о том, что будет дальше. Есть только она. И то, как она выбрала быть ближе.
Когда мы отстраняемся, она остаётся рядом, не уходя, не делая шаг назад.
Мы идём обратно со смотровой площадки медленно, не торопясь. Город остаётся позади, огни тянутся длинной линией внизу, а между нами — лёгкость, которой раньше не было.
Она улыбается. Я тоже.
Я обнимаю её за плечи, притягивая ближе, и она без колебаний подстраивается под шаг, будто так мы и должны идти. Её голова почти касается моего плеча, и от этого внутри становится спокойно.
— Знаешь, — говорит она вдруг, всё ещё улыбаясь, — иногда ты смотришь так, будто тебе правда больно уезжать.
Я слегка усмехаюсь, но не отрицаю.
— Потому что так и есть, — отвечаю честно. — Каждый раз.
Она останавливается на секунду, поворачивается ко мне.
— Я бы... — она запинается, подбирая слова, — я бы хотела поехать с тобой. На Гран-при. Не сразу, если это сложно. Но когда-нибудь.
Я смотрю на неё и понимаю, что этот простой, почти небрежный вопрос значит гораздо больше, чем кажется.
— Правда? — спрашиваю я.
— Да, — кивает она. — Мне важно быть рядом. С тобой. Не только здесь.
Мы идём дальше, и я крепче прижимаю её к себе.
— Я хочу этого, — говорю я тихо. — Правда хочу. Просто... это не всегда так просто, как должно быть.
Она не спорит. Не давит.
— Я не спешу, — говорит она спокойно. — Мне просто важно знать, что ты тоже думаешь о будущем.
Я киваю.
Потому что думаю. Потому что впервые за долгое время я представляю будущее не в датах и трассах, а в том, кто идёт рядом со мной по этой дороге.
И это одновременно пугает и делает меня счастливым.
Мы выходим к порту, и здесь всегда пахнет морем и чем-то дорогим — яхтами, светом, чужими разговорами. Она замедляет шаг, смотрит на воду, на отражения огней.
Я всё ещё держу её за плечи.
— Знаешь, — говорит она вдруг спокойно, слишком спокойно, — мне иногда кажется, что ты будто всё время держишь что-то в себе.
Я напрягаюсь, но ничего не отвечаю.
Она продолжает, не глядя на меня:
— Не так, будто не доверяешь. Скорее... будто у тебя есть таймер. Как будто ты знаешь, сколько это всё может длиться.
У меня внутри резко холодеет.
Я молчу. Потому что если открою рот — всё вывалится наружу. Она наконец поворачивается ко мне. Улыбка всё ещё на лице, но теперь мягче, осторожнее.
— Я просто хочу, чтобы ты знал, — говорит она, — я не хочу быть чем-то временным. Даже если это красиво. Даже если сейчас хорошо.
Эта фраза бьёт сильнее, чем любая ссора. Потому что именно это и есть суть чёртового спора. Временное. Просчитанное. С ограничениями.
Я чувствую, как рука на её плече чуть сильнее сжимается, будто пытаюсь удержать момент.
— Софи... — начинаю я, и голос звучит ниже, чем обычно.
Она качает головой, всё так же спокойно.
— Я не прошу ответов прямо сейчас, — добавляет она. — Просто... если ты когда-нибудь почувствуешь, что не можешь быть со мной честным — скажи. Даже если это будет больно.
Мне становится трудно дышать.
Потому что она говорит это не как упрёк.
А как человек, который доверяет.
А я знаю: этот спор всё испортит. Даже если она пока об этом не знает.
Я притягиваю её к себе и обнимаю крепко, слишком крепко. Не потому что боюсь потерять прямо сейчас. А потому что понимаю — я уже опаздываю с правдой.
И эта боль — только начало.