Романтизация зла [18+]

СОЦИОПАТ

ЕДВА ЕЁ ТЕЛО коснулось пола, я снял свою «маску», выпрямился и воодушевлённо осмотрел бокал, который она уронила. Красная жидкость, очень похожая на сладостную кровь, вытекла на пол, впиталась в ковёр, источая кисловатый аромат. В воздухе совсем не было запаха того снотворного, которое я подсыпал ей в напиток, и единственным доказательством совершённого являлось её тельце, валявшееся на полу пред моими ногами.

Я был очень собой доволен: мне настолько ловко удавалось отливать часть сангрии из своего бокала прямо в горшок с растением, находящийся позади меня, что Аника совершенно ничего не заметила. Догадываюсь, что именно мои многозначительные взгляды в её сторону отупили её прелестную головку. Но вот теперь и результат этой отчаянной симпатии к моей персоне. Ещё одно доказательство того, что любовь и влюблённость — нечто паршивое, притупляющее разум и то, что не следовало бы так романтизировать и яро выдвигать в массы как их приверженцы.

Я всё ещё чувствовал вкус губ Аники на своём языке и ухмыльнулся проскочившим воспоминаниям. Пожалуй, это самый быстрый ритуал по обольщению, который когда-либо был в моей жизни.

Взяв Анику на руки, я бросил её на кровать. Её юбка чуть задралась, сильнее обнажив аккуратные ножки и мягкие изгибы бёдер, но бежевый свитер прикрывал всё, что было бы желанно увидеть любому мужчине. Я коснулся нежной тонкой шеи. Мне потребовалось бы меньше пяти секунд, чтобы сжать руку и сломать ей позвоночник. Мои пальцы скользили по бархатной коже, которая приятно пахла, задели её цепочку и волосы, столь мягкие, что и шёлк.

Затем я запустил руку под её кофту и коснулся живота. Меня удивило то, что я ощутил.

Нахмурившись, я приподнял кофту. Длинные шрамы лежали на её коже, словно рисунки.

Это было похоже на следы от лезвия ножа. Словно что-то или кто-то пытался истерзать её.

Я убрал руки. Мне хотелось понять, что она от меня утаивала. Что писала и зачем это прятала?

Выйдя из своей комнаты, я добрался до её спальни и без труда обнаружил лежащую на столе тетрадь. Ту самую, в твёрдом переплёте. Схватив её, вернулся к себе и закрыл плотно двери.

— И что это, интересно узнать? — сказал я вслух, открывая, как оказалось, дневник для записей.

Сперва я пролистнул до самой последней исписанной страницы и, пробежавшись по тексту, понял, что именно она писала в ресторане. О своих чувствах ко мне. А может, эти записи были сделаны позже.

Ухмыльнувшись её робким признаниям в любви, я перелистнул до самых первых страниц — до её прошлого. Дата: восемь лет назад. Почерк детский и неуверенный. Моментами слова обрывались, будто Аника писала их, долго размышляя над каждым словом.

Я начал читать.

Что ж это моя первая запись в тебе.

Доктор Дэрби сказала мне писать. Всё о чём я думаю. Неважно что именно. Просто всё что в голову придёт.

Мама говорит что это поможет мне. Так что я начинаю делать как они сказали. Мне очень нужна помощь.

Папа слёг в больницу. Говорят у него сломано два ребра. И ещё что-то но я в этом не разбираюсь. Да и мне не говорят.

Всё что я делаю это сижу в своей комнате. Я не хочу из неё выходить потому что боюсь что они вернутся за мной.

Их было четверо. И эти лица до сих пор у меня перед глазами хотя я и старалась их отогнать. Это ужасно.

Нахмурившись, я пролистнул страницу, чтобы добраться до следующей записи, другого дня. Эта запись куда короче.

Мне пока не запрещали чего-то писать или не писать в общем я не знаю можно ли мне упоминать их здесь. Надо будет поинтересоваться об этом у доктора Дэрби.

Но кажется это нежелательно.

Я должна писать всё чтобы забыть их а не упоминать и вспоминать.

Я с интересом продолжил чтение следующей записи.

Мне иногда отвратительно моё тело. Я могу поделиться этим только с тобой потому что родителей рядом не бывает. Они убиваются и проводят много времени у полиции. А полиция говорит что я сама виновата.

Может быть это правда. Может быть я виновата сама.

Понятия не имея, о чём я читаю, я не мог никак побороть своё любопытство, всё дальше и дальше пробегая глазами по исписанным страницам.

Сегодня меня позвали в участок и сказали что я должна опознать их. Мне представили несколько мужчин. Ни одного из них я не узнала. Тех кто сделал это со мной там не было. Поэтому я как глупышка зарыдала, и меня тут же увезли оттуда.

Из приоткрытого окна донеслись голоса. Я прикрыл дневник и подошёл к окну ближе, выглядывая наружу. Моя принаряженная в свой любимый строгий костюм мать уверенно шла к дому, получая приветствия со всех сторон.

И всё же она приехала.

Сегодня всё наконец закончится.

Я вернул взгляд на лежащую Анику, затем на её дневник. Предпочту дочитать чуть позже. Когда она очнётся.

Я схватил накинутый на спинку стула галстук и принялся привязывать ей руки к кровати. Узел был достаточно крепок, чтобы она, применяя свои мизерные силы, не сумела бы вырваться. А если бы и сумела, двери её удержат.

— С тобой я разберусь позже, милая, — прошептал я ей в ухо, словно она могла услышать, поцеловал в щёку и добавил: — Дождись меня.

Я вышел из своей комнаты, заперев дверь на замок.

С почти победным салютом в собственной голове спустился вниз, на ходу приглаживая рукой свою рубашку, проводя рукой по взъерошенным светлым волосам и с наслаждением репетируя то, что вот-вот произойдёт.

Но тут я остановился, когда заметил Бруно Эррана, уверенно и будто целенаправленно куда-то шагающего прямо передо мной.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос звучал громко и раздражённо. — Я ведь уволил тебя.

— Да, прекрасно это помню, мистер Максвон, — в свою очередь ответил он. — Мне нужно кое-что сказать Анике, а потом я сразу уйду. Не знаете, где она?

Мне не пришлось отвечать словами. На лице расползлась ухмылка, а из глаз посыпались искорки. По крайней мере, именно это я на себе и ощущал после заданного вопроса.

— Скажи мне, что ты хотел ей поведать, а я, так уж и быть, передам, — сказал я.

— Нет, мне хотелось бы поговорить с ней лично. Так где она?

Почувствовав, как мой план, сложившийся в голове, оказался под угрозой, я решил больше не церемониться и выдал:

— Там же, где сейчас окажешься ты, если не захлопнешь свой поганый рот, сопляк.

Лицо Эррана, до этого непринуждённое, даже слегка весёлое, тут же сменилось, будто он достал одну из тех моих масок, которые я ловко надевал при необходимости. И даже тон его голоса стал другим, когда он спросил:

— Что ты с ней сделал?

Только я прошёл мимо него, как он снова обратился ко мне:

— Что ты, мать твою, сделал с ней?

— Если бы я посчитал нужным разъяснять об этом тебе, я бы непременно этим сейчас и занялся. А сейчас извини, меня ждут.

Он продолжил что-то говорить за моей спиной, по-моему, даже угрозы успели прозвучать, но мне было абсолютно плевать на все возможные последствия. Я видел перед собой цель и не мог позволить себе упустить возможность воспользоваться ею.

Всё, что я сделал следом — сообщил охране, что внутри посторонний. Пусть они уберут его из дома и больше не впускают.

— Пойдёшь со мной, — сказал я, схватив за локоть проходившую мимо горничную. — Постоишь в гостиной во время трапезы.

Она, как и следовало ожидать, не стала пререкаться или задавать лишние вопросы; просто смиренно поплелась за мной, найдя в качестве ответа лишь короткий кивок головой.

Моя мать уже сидела в гостиной, когда я открыл двери.

— Тони, милый, — сходу начала она, улыбаясь во все зубы. Морщины в уголках глаз стали ещё заметнее, чем были. — С чего это вдруг ты решил позвать меня? Что-то случилось?

— Нет, мам. — Улыбнулся и я. В общем-то за свою осознанную жизнь я успел понять всю силу этого дурацкого выражения лица, этой идиотской, приправленной сахаром, мимики. Лёгкая, непринуждённая улыбка, аккуратно касающаяся губ — поистине один из сильнейших инструментов в стремлении управлять людьми. — Почему я не могу пригласить свою любимую маму на совместный обед просто так?

Я подошёл к ней и поцеловал её в щёку, — так часто поступают хорошие сыновья, вот и я таковым и хотел казаться. По крайней мере, в эти счастливые минуты.

— Что ж, мы просто пообедаем вместе? — спросила она, садясь за длинный стол.

— Нет, я и отца пригласил. — Я вытащил из-под стола стул и сел на противоположной матери стороне, во главе стола. — Хочу сделать вам некий сюрприз. Что-то вроде подарка. Вы этого так заслуживаете. Почему-то потребовалось больше десяти лет, чтобы я это осознал.

— Ну что ты, милый... Ты сам — уже наш подарок.

Меня едва не вырвало от того, какими глазами она на меня смотрела. Совсем не такими, какими я бы хотел их перед собой сейчас видеть. Мне желалось видеть в них страх и ужас.

— Я, кстати, приобрёл бутылочку Cristal Vinotheque Rose, — произнёс я и взглянул на мать, чтобы увидеть её реакцию. — Я ведь знаю, как сильно ты любишь это шампанское.

Мне не пришлось изъявлять желанием получить эту бутылку вслух; горничная, которую я притащил за собой, уже давно натренированная к подобным вещам, сама мигом выскочила из гостиной, чтобы направиться на кухню.

— Тони, сынок, — продолжала мать, — и всё же... какой повод? Внезапные сюрпризы на тебя не похожи.

— Всё бывает в первый раз, мама, — ответил я и сложил руки домиком у своего лица.

Шампанское принесли спустя лишь пару минут. Горничная подлила немного из уже открытой бутылки сперва в бокал матери, затем и в мой. Я с удовольствием принялся смотреть на то, как одобрительно засияла мать.

— Принеси того, что я заказал, — сообщил я горничной. — На кухне знают.

И она снова исчезла из гостиной, оставив бутылку на столе.

— Прежде чем появится отец, — начал я, беря в руку бокал для пущей убедительности, но не собираясь пить, — хочу задать тебе один вопрос. Потому что это важно.

Моя мать уже взяла в руку свою порцию напитка и хлебнула достаточно много, чтобы вызвать у меня довольство и истинное удовлетворение. Правда, удовлетворение пока заполнило чашу лишь наполовину.

— Да? Какой же? — Она отложила бокал и переключила всё своё внимание на меня.

— Что произошло в детстве?

Я нарочно произнёс это, выделяя каждое словечко отдельно, делая акцент на каждой букве, чтобы смысл вопроса не затерялся в чертогах разума. Чтобы то, что я только что сказал, уже заранее дало поводы для беспокойства матери.

Она как раз-таки сперва сделала вид, что не поняла.

Сорвав глубокие размышления матери, нам принесли обед — две тарелки, на которых лежало по два аппетитных стейка с кровью и овощами гриль на гарнир. Обычно мы трапезничали чем-то подобным только по вечерам в качестве ужина, но сегодня я решил сделать исключение.

— Ты свободна, — повелел я, и горничная тут же ушла, пожелав нам приятного аппетита.

А вот моя мать совсем не притронулась к еде, даже не пошевелилась.

— О чём ты, Тони? — спросила она.

— О моём детстве. Что произошло, когда мне было тринадцать?

Мне показалось, что ей стало дурно. Будто её сомкнул в своих чудовищных лапах истинный и всеобъемлющий страх. Вся её природная выдержка и сдержанность тут же треснули, а потом разлетелись по кусочкам.

Я увеличил напор взгляда, каким на неё смотрел. Между нами было достаточно большое расстояние, но она не могла отвернуться и всё глядела в мои глаза, пока я отчётливо читал выделяемый в её глазах ужас.

А потом случилось нечто ещё более привлекательное: моя мать схватилась за горло. Она остолбенела на месте, потрогала свою шею, словно пытаясь что-то нащупать. Осторожно перевела внимание на бокал и, вероятно, уже догадалась, в чём дело, или же была очень близка к этому. Но затем моя мать резко подняла голову, вцепившись в меня взглядом, полным неимоверного, но такого сладостного отчаяния.

— Что ты... — прошептала она. — Что ты сдел...

Договорить эта старая сука не успела: из её поганого рта тут же брызнула кровь.

И впервые я позволил себе вспомнить всё.

Вот так спонтанно в голове всё разом прокрутилось. Словно давно омертвевшие черви, сначала воспоминания закопошились в моих мозгах и ожившими мертвецами поползли вверх. Я вспомнил себя в двенадцать. Столько лет я старался хранить воспоминания в самых глубоких шкафчиках памяти, не давать себе даже повода их вытащить. Желал сжечь, чтобы остался один пепел, а затем и их унёс бы ветер.

Но вот, я сидел перед своей умирающей матерью, чувствовал, как густела моя кровь, как каждая клетка меня переполнялась до самых краёв умиротворением, тишиной, угомоном, как искренне улыбаться теперь стало не сложно.

Как в мою жизнь возвращался смысл.

— Тони, прости, — прохрипела сука, а весь её подбородок до самой шеи был перепачкан кровью, которая в больших количествах не переставала хлыстать из рта как в лучших традициях фильмов Тарантино. — Я не хотела так поступать с тобой... Я не знаю, что... Тони, что ты сделал...

— Как забавно, что ты начала извиняться только перед лицом смерти. Как трусливо и унизительно.

— Тони! — закричала она.

— Что произошло в детстве? — снова спросил я и наслаждался каждым брызгом крови на до этого идеально чистый стол.

Теперь прежняя тишина спряталась где-то в уголке, и на смену явились хрипы и бульканье, заполнившие гостиную до самого потолка. Правда, ответа так и не последовало. Да мне и не нужно было. Это был риторический вопрос. Он был задан лишь для того, чтобы она вспомнила в деталях всё, из-за чего и заслужила эту смерть.

Она блевала кровью до тех пор, пока вместе с ней из желудка не полился желудочный сок с остатками соляной кислоты, которую я так заботливо подмешал в бутылку шампанского и которая, в прочем, и вызвала эту усладу для моих глаз. Блевала, пока глаза не закатились вверх, а тело не начало судорожно дёргаться.

И вот, хрипы прекратились.

Мёртвая мамаша упала лицом прямо в горячий жареный стейк, а её кровь полилась поверх мяса как грёбаный соус.

Вот и у меня вдруг появился аппетит, с которым я взял в правую руку нож, а в левую вилку, и принялся уплетать своё блюдо, поглядывая на труп перед собой. Я жевал крупные куски мяса, постанывал от удовольствия, смеялся, опрокидывал голову вверх, благодаря боженьку за сегодняшний подарок. Как безумец. О да, я был безумен.

Когда я покончил с едой, я встал, аккуратно вытер руки белым полотенцем, протёр запачканный мясным соком рот и подошёл к лежащей матери. Я схватил её за каштановые волосы и потянул так, чтобы теперь она сидела на стуле опрокинув голову назад и глядя застывшими в ужасе глазами в потолок.

Я взял со стола нож, находившийся по правую от неё сторону. Он лежал очень соблазнительно, почти нашёптывал мне схватить его и всадить матери в сердце. Голова будто заполнилась липким туманом, как обычно бывает, когда выпьешь чуть больше положенного. Я оказался в истинно совершенном мире, полном радости и зла, где всё будет так, как этого захочу я. Словно одурманенный сладостной эйфорией, состоящей из разноцветных бликов перед глазами, я сжал рукоятку сильнее в своей ладони. Сжал так, что моя рука стала красной, костяшки побелели почти до самого белого оттенка в мире, а след от твёрдой металлической поверхности обязательно остался бы на внутренней стороне моей ладони как шрам.

Она уже была мертва, в этом я был уверен, но мне хотелось поизмываться над её телом. Она не заслуживала это лицо, эти волосы, эти глаза, эту кожу. Я хотел изуродовать её внешний облик, чтобы он ярко соответствовал её внутреннему безобразию.

И я начал совершать задуманное.

Сперва я проткнул ей сердце. Нож вошёл почти по рукоять, даже несмотря на то, что при других обстоятельствах я сделал бы это с невыносимым трудом. Вытащив нож, я воткнул его снова, и снова, и снова, я вонзал его в её грудь около дюжины раз, пока не устал. Я вырезал ей губы, отрезал мочки ушей вместе с теми дорогими украшениями, которыми она так гордилась, вырвал язык, бросив его в тарелку с мясом. Снова взял нож и воткнул его в глаза по очереди, пока из них вытекала слизкая жидкость, внешне похожая на воду.

Я очень постарался не оставить в её лице ничего человеческого, а потом приступил к телу. Сломал пальцы, хрустя ими как сухариками, сломал ключицы голыми руками, выбил коленные чашечки, выворачивал ноги в неестественную сторону до блаженного хруста. Чтобы подытожить своё произведение искусства, я облил тело ядовитым шампанским.

И вот, когда результат меня порадовал настолько, насколько это было возможно, я вернулся на своё место, чтобы снова приступить к трапезе с юродивым самим собой и погрузиться в ностальгию по былым минутам, оставшимся позади.

Не прошло и часа, когда Джек Максвон, прилетевший из Нью-Йорка на пару дней для срочной встречи и, конечно, не отказавший единственному сыну заглянуть и в его родной дом, припарковался во дворе, вылез из машины и поднялся в особняк. Я наблюдал за этим ушами, прекрасно слыша его голос за окном.

Внутри всё подуспокоилось, и я почти мог вести себя как обычно.

Отец вошёл в гостиную, заранее выдавая что-то вроде: «Как поживает моя любимая семья?». Вернее, он бы это, наверное, и сказал, если бы не наткнулся на превосходную картину маслом: длинный обеденный стол, по одну сторону сидел его любимый сын, жуя последние кусочки оставшегося восхитительного стейка, а с другой стороны его обворожительная жена. Правда, теперь она не выглядела так обворожительно, какой он её запомнил. Теперь её лицо являло собой некое подобие фарша, пальцы на руках просто свисали, колени сменили своё естественное положение, а в груди зияла дыра, покрытая тёмной корочкой уже успевшей затвердеть крови.

— Господи...

Вот это вот словечко только и смог выдать мой ничтожный папаша.

— Добрый день, отец, — улыбнулся я, пока он хватался за голову, не отводя раскрытых от ужаса глаз со своей любимой жены. — Как здорово, что ты всё-таки заскочил.

Сначала он подолгу на меня не смотрел. Мне кажется, даже не слышал моих слов, не видел ничего, кроме жалкого куска мяса, которое раньше носило имя «Даяна Максвон». В воздухе чувствовался яркий привкус крови, аромат смерти, которым я набирался ещё и ещё, пока энергия не достигла своей окончательной отметки.

И тогда он понял. Тогда шок прошёл. Вернее, отошёл на второй план, ведь как он мог отпихнуть его в такой момент.

— Что ты наделал? — Его голос был полон злости, но вместе с тем всё ещё звучал не до конца уверенно. — Что же ты наделал?!

Наконец он дал почти полную волю своим чувствам. Мой отец начал кричать во всё горло, поливать меня грязью, и я впервые видел его в таком состоянии.

Я встал из-за стола. Отец сделал несколько шагов вперёд: таких же растерянных, каким было его выражение лица.

— Всё из-за моего детства. А что произошло в детстве, ты ведь помнишь? — Я дал ухмылке разлечься на моих губах, стеснив до этого серьёзные изгибы. Я снова задал этот самый вопрос.

Отец остолбенел на месте.

Я знал, что он знал. Что он прекрасно сознавал то, что происходило в квартире на Аргайл-роуд в Кенсингтоне и всё, что было после. Но мой жалкий отец не предпринял никаких попыток исправить ситуацию. Он лишь закрыл на всё глаза.

— Что ты... — смог выдавить он осипшим голосом. — Что ты наделал?

И я не сумел сдержаться. Я засмеялся, хохотал ему в лицо, пока не начали болеть щёки, пока не начал ныть торс. Смеялся как от самой лучшей шутки, услышанной за всю жизнь.

Но мой смех прервался, когда отец, замахнувшись, дал мне звонкую пощёчину. Такую сильную и громкую, что я посчитал себя оглохнувшим и ослепшим на несколько часов. Щека загорелась точно от яркого пламени, по клеточкам тела прошли электрические разряды.

Сначала я опешил. Замер на месте от неожиданности и полного оцепенения.

Но затем, спустя лишь несколько секунд, руки у меня неистово задрожали. Задрожали от прилива новых сил.

Оглушение быстро сменилось гневом, ступор исчез, вместо него на помощь явились животные инстинкты. Я ощутил себя запальчивым зверем, преисполнился негодованием и злобой. Собрал в кучу все существующие во мне чувства.

— Никто не смеет поднимать на меня руку, — прошептал я и сильно толкнул отца.

Толчок оказался даже сильнее, чем я думал, потому что отец не сумел справиться с моей силой. Он упал на пол, и я не стал тратить времени зря. Я решительно сел на него сверху, одной рукой схватил со стола железный поднос, на котором принесли стейки, и принялся вдавливать его в жирную шею передо мной. Он хрипел, пытался вырваться, пока я скалился и всё давил и давил, но что мог сделать этот сморщенный урод против молодого и полного энергии парня вроде меня.

Его глаза налились кровью, из рта не прекращал доноситься хрип, в котором мне даже слышались отдалённое эхо мольбы и раскаяния.

Но я не прекращал.

Не прекращал до тех пор, пока его тело не прекратило сопротивляться. Пока все звуки не затихли. Пока глаза не перестали моргать, а затем уставились в мои в одном немом положении.

Я прекратил только тогда, когда он сдох подо мной.

И после этого я встал, всё с тем же ножом отрезал ему куски мяса с шеи и щёк и запихал ему же и в глотку, чтобы его грёбаная душа, решившая вылезть из тела и отправиться на небеса, поперхнулась ошмётками своей же плоти.

Затем я сел обратно на своё место, закатил глаза к потолку, наслаждаясь новым вкусом бесконечной жизни, и снова засмеялся, не в силах сдержать порывы.