Чувство десятое
И Он снова стоит передо мной. Разъяренный, застигнутый врасплох, но в то же время прекрасный. Желваки играют на его лице, а глаза, кажется, метают черные молнии.
— Опять ты? — спустя примерно минуту молчания раздраженно спрашивает Чонгук, закатывая манжеты белоснежной сорочки, и кладет обе руки поверх дубовой спинки стула, опираясь на неё.
Поперёк горла становится ком, и я не могу вымолвить ни слова. Боюсь. Он выглядит слишком властно. Ему хочется подчиняться, трепеща от одного только взгляда, а это не входит в мои планы. Кажется, я бы могла вечность вот так стоять как вкопанная, хлопая широко распахнутыми глазами и не находя в себе силы задать тот вопрос, который является причиной моего визита, даже несмотря на то, что на той тропе я уже получила ответ. На помощь приходит кормилица, непонимающе вопрошая:
— Вы уже знакомы?
Граф криво усмехается, резко сменив ярость на непонятную мне улыбку. В полутьме вижу очертания ровного мужественного подбородка, сухие губы, которые обнажают красивые ровные зубы, и, клянусь, каждую венку на его шее.
— Доводилось пересекаться нашим путям уже несколько раз, — слишком спокойно отвечает Чонгук, заставляя меня лишь больше напрячься.
Слышу чей-то топот на лестнице, а после на кухне появляются Намджун и Юнги.
— Какая удача, — скользнув глазами по мне и Тэхёну, смеётся второй и коротко переглядывается с графом.
Хозяин замка тяжело вздыхает, а затем вновь чувствую его липкий взгляд на себе.
— Что вам от неё нужно? — Неожиданно для всех подаёт голос Тэхён, хранивший до сего момента молчание.
Чонгук поворачивает голову к двум парням, стоящим позади, и снова усмехается пуще прежнего, а затем резко сокращает дистанцию между нами, беспощадно впиваясь глазами в моё лицо. Его горячее дыхание слишком сильно опаляет нежную кожу на шее, и я слышу стук чужого дикого и неприручённого сердца.
— Отныне ты – моя пленница, Пак Дахбин, — пугающе шепчет он, проводя внешней стороной ладони по щеке. Холодная. До дрожи.
Пытаюсь уклониться, но не получается – тело отказывается слушаться. Он стоит слишком близко, настолько близко, что я ощущаю тонкий аромат древесины и свежескошенной травы, исходящий от Чонгука.
Постепенно доходит смысл только что сказанных слов. Внутри все переворачивается, потому что меня снова пытаются сломать, и я не могу опять потерять свою свободу. Слишком долго за неё боролась и уже заплатила немалую цену. Нельзя позволить отнять самое драгоценное, что у меня осталось.
— Это ещё с какой стати? — дерзко спрашиваю в ответ.
Чонгук отходит от меня – облегченно выдыхаю – и подходит ближе к печи, внимательно наблюдая за чёрными угольками, медленно тлеющими в ней.
— Полагаю, было бы слишком жестоко с моей стороны, если бы я отобрал твою свободу безвозвратно, — начинает он, — но я не такой, как ты думаешь, Дахбин, я не бессердечный зверь, — поворачивается ко мне, продолжая свой монолог: — я оставлю тебя в покое, как только ты вступишь в своё полноправное наследие. А до тех пор я обеспечу тебя всем необходимым в этом замке, — поясняет Чонгук, давая понять, что на этом беседа закончена.
— Но граф... — пытается возразить кормилица, однако он её жёстко осекает:
— Сожалею, но из-за упрямого и несносного характера вашей подопечной я вынужден идти на такие меры, — круто разворачивается, направляясь в сторону выхода из маленькой кухни.
Я же следую за ним, все ещё надеясь хоть как-то повлиять на ситуацию и изменить решение человека, который и вовсе не имел никакого права принимать его за меня. Пройдя лестницу, оказываемся за пределами подземелья, размашисто шагая по длинному коридору.
— Ты не можешь просто так взять и запереть меня здесь, — дрожащий голос эхом отбивается от холодных стен. Таких же холодных как и их хозяин. На них нет ни картин, ни портретов предков. Ничего. Чонгук такой же – немногословный и окутанный дымкой тайны, – словно пытается сберечь все свои секреты только для себя, не вынося их напоказ внешнему миру.
Ответом служит сперва короткий смешок, а затем его следующие слова:
— Еще как могу. Ты меня совершенно не знаешь, Дахбин. — Он резко останавливается и, повышая голос на полукрик, отдаёт приказ: — Никого не выпускать из замка!
Мой мир рушится. Снова. Обрывается, словно выдранный цветок без корня, которому больше не суждено жить. Он хочет лишить последнего глотка воздуха, выкачав его из груди, а после наблюдать за моей медленной смертью в клетке. Нет, Чон Чонгук, ты не увидишь меня слабой. Никогда. Те места, в которых ломалась прежде, уже срослись и стали крепче, чем были до этого. Так что теперь не стану ронять ни единой слезы, ведь это только позабавило бы графа. Я буду плакать потом, а сейчас, стоя в этом длинном коридоре, выпрямляюсь в спине, гордо вскидываю подбородок и ядовито выплёвываю ему в лицо:
— У нас это взаимно. — Крепче сжимаю кулаки. — Я ненавижу тебя, Чон Чонгук.
Мои слова вызывают у него улыбку.
— Юнги, не покажешь нашей гостье её опочивальню?
— С удовольствием...
***
Вот уже полночи не могу сомкнуть глаз. Несмотря на то, что колокола уже давно отзвенели полночь, сон не спешит окутать собой мой порядком уставший за день разум. Наверное, прошло уже часов восемь с того момента, как меня сопротивляющуюся приволокли в тесную комнатушку на самом верхнем этаже старого замка, словно мешок бросили в дальний угол, после чего закрыли дверь на ключ. Тэхёна же увели в противоположном направлении, так что я даже не представляю, где он сейчас.
Ничем не примечательная комната – теперь моя темница: во влажных щелях между камнями пророс мох, в том самом дальнем углу стоит жалкое подобие кровати, едва ли вмещающееся в это ничтожное пространство, а единственное небольшое окошко наглухо заколочено железными прутьями, лишний раз напоминая, что я – всего лишь жалкая пленница в этом устрашающем замке и не принадлежу сама себе; нахожусь в полной власти его владельца, который отныне может сделать со мной все, что ему заблагорассудится.
Даже не верится, что в итоге променяла золотую клетку на заточение этого зверя, в лапы которого пришла сама. А ведь тогда у реки мне он показался совершенно другим. Искренним таким. Тогда мне захотелось утонуть в тепле, исходящем от него. И утонула всё-таки. Но только не тепле, а в немилости этого тирана. Не понимаю, что заставило Чонгука так перемениться в отношении ко мне, словно он слился с безразличными стенами своего замка, став таким же неприветливым как и они. Что вообще заставило его быть таким жестоким? Ведь что-то же сделало...
Робкий шорох у двери отвлекает меня от нерадостных мыслей, заставляя насторожиться.
— Дахбин... — слышу шёпот, в котором распознаю голос кормилицы.
— Матушка! — бросаюсь к двери, прислоняя ухо к узкой щели.
— Ты в порядке? — тревожно спрашивает она.
— Да, со мной всё хорошо, — быстро отвечаю, добавляя: — а с вами?
— Он меня и пальцем не тронул.
— А где Тэхён?
— Я не знаю. Я его не видела с тех пор, как его утащили... — от этих слов мутит и становится не по себе.
— Как он посмел... — шёпот в никуда.
Меня трусит то ли от холода, то ли от злости и ненависти, переполняющих тело и сердце к молодому графу. Отказываюсь верить в то, что он может быть таким. Если бы я сейчас оказалась на свободе, самостоятельно затянула бы петлю на его шее. Не знаю, возможно ли испытывать более сильные чувства, чем те, которые вкушаю сейчас. Хочу избавиться от них, но не в силах. Я не могу не презирать этого мужчину.
— Дахбин, я больше не могу хранить молчание. Я пришла сюда, чтобы тебе кое-что рассказать, — несмело начинает кормилица, заставляя сильнее прижаться к щели, чтобы не упустить ни единого слова, которое собирается сказать она.
— Что-то случилось? — шепчу в полубреду, ощущая страх, сковывающий меня.
— Ягнёночек, я просто хочу, чтобы ты попыталась понять графа, — внезапно молвит женщина, вводя меня в полное замешательство.
— Я надеюсь, есть весьма веские основания, чтобы просить меня об этом.
— Да, Дахбин, — выпаливает кормилица, а её следующие слова навсегда врезаются в мою память: — потому что твой отец убил родителей господина Чона много лет назад...
Моё сердце пропускает несколько ударов, в ушах неприятно звенит, а разум отказывается верить в услышанное.
— Этого не может быть, — сдавленно вырывается из груди.
По ту сторону двери слышу тихие всхлипы и понимаю, что кормилица плачет.
— Может, — её голос надрывается, но госпожа До мужественно продолжает: — потому что я сама помогла ему в этом...
Услышанное повергает в ужас. Отказываюсь верить. Это какая-то ошибка, потому что женщина, вскормившая меня и выраставшая как собственное дитя, не была способна на такое.
— Мои руки в крови, о Господи, ягнёночек, я чувствую её, — на ветхие плечи кормилицы обрушивается сокрушительная волна рыданий.
— Но как?.. — вопрос сам растерянно срывается с губ, и я слышу чьи-то уверенные шаги в конце коридора.
— Мне нужно идти, — вместо ответа суетливо бросает госпожа До прежде, чем раствориться в неспешной ходьбе ночного стражника.
***
Спустя несколько часов мне удаётся забыться тревожным сном. Однако и во сне мне нет покоя, потому что вижу кормилицу, держащую маленького Каштанчика на руках, по которым медленно стекает кровь. Он плачет. Безутешно плачет. Боже, я чувствую его боль. Он же совсем кроха. Хочу обнять моего Каштанчика, но какая-то сила отталкивает от него. Я поднимаюсь и теперь напротив себя вижу огромного волка, намного больше тех, что доводилось видеть ранее. Глаза зверя напоминают уже хорошо знакомые мне очи, наполненные ненавистью ко мне. Этот взгляд меня душит, окольцовывая и сдавливая шею. Судорожно кашляю и тут же просыпаюсь.
Однако при пробуждении приступ не заканчивается, оказываясь реальным. Спросонья льну к маленькому окошку, кажущимся спасительным сейчас, и жадно глотаю уличный воздух. Что-то горит. Чувствую неслабый запах гари. И он настоящий. Мне это не снится.
Где-то этажом ниже слышится какая-то суета и раздаются громкие голоса. Пытаюсь как можно сильнее высунуться из окна, насколько это позволяет железная решётка, и мой взгляд улавливает оранжевые блики, рассекающие предрассветную темноту. В замке пожар...
Меня охватывает паника, однако прикладываю все усилия, чтобы совладать с ней, успокаивая себя мыслями о том, что обо мне не могли забыть. На лбу выступает пот и, кажется, с каждым мгновением пол становится горячее. Кричу, тарабаню в дверь и верю, что Чонгук не оставит меня тут одну. Он жесток, но только на словах. Не так ли?
Эти минуты тянутся вечность, а я всё больше теряю надежду в то, что кто-то сюда придёт. Тяжёлая дверь не поддаётся моим толчкам, руки стёрты в кровь о железную решётку, размазывая её вместе со слезами по всему лицу.
Проклятый Чон Чонгук!
Жалость, которая возникла у меня к нему после разговора с кормилицей, тут же куда-то испаряется, и я обессилено падаю на колени, одними лишь губами шепча молитвы, что мне читали в детстве. Они успокаивающе действуют на меня. Однако в тот момент, когда я уже готова смириться с недалёкой смертью, слышу поворот замка. И в следующее мгновение дверь распахивается, за которой вижу поболевшее от испуга лицо кормилицы, взволнованного Тэхёна и Намджуна, щёки которого перепачканы в саже.
— Ягнёночек! — с этими словами кормилица заключает меня в свои крепкие объятия.
— Нет времени на нежности, — раздаётся низкий голос за её спиной. — Нужно идти, — приказывает Намджун и тут же скрывается из виду.
Мы следуем его примеру. Прикладываю рукав потрёпанного платья к носу и рту, потому что в коридоре из-за чёрных клубов дыма едва ли возможно дышать. По всей видимости, этажи ниже уже во всю охвачены пламенем, и я не представляю как мы будем выбираться отсюда.
Не пройдя и пары десятков шагов, Намджун резко сворачивает в какую-то небольшую комнатушку, которая, к счастью, оказывается открытой. Входим следом за ним. Сильнее сжимаю руку кормилицы и переглядываюсь с Тэхёном. В комнате нет ничего особенного: какой-то деревянный стол у стены, на котором располагаются несколько стоп книг, камин напротив и шкаф, будто бы встроенный в стену.
Намджун уверенно открывает его дверцы, почти сразу же исчезая за ними. И тут до меня доходит, что это не такой уж и обычный шкаф, каким кажется на первый взгляд. Заглядываем внутрь – винтовая лестница, ведущая куда-то вниз. Единственный способ выжить – довериться Намджуну и последовать вслед за ним, пока пламя не добралось сюда. Но можно ли ему доверять?
Слышу жалобный треск балок неподалёку, что служит последней каплей. Мы стремительно следуем примеру немногословного парня. Кажется, лестница хорошо изолирована от остальной части замка, что, видимо, нам всё ещё позволяет сейчас спускаться по ней.
— Поторапливайтесь! — Раздаётся где-то в самом низу требовательный голос Намджуна, и мы ускоряемся.
Переступив последнюю ступень, я смутно догадываюсь, что мы находимся где-то в подземелье, а это какой-то секретный ход.
В руках у парня один-единственный факел, хоть как-то разгоняющий непроглядную тьму. Но на то, чтобы осмотреться особо времени нет, и, всё так же следуя за нашим спасителем, несмело идём вперед, ощущая под каждым шагом слишком влажную и вязкую почву.
Интересно, как часто обитатели замка прибегали к использованию этого туннеля?
Несмотря на плохое освещение, всё же по дороге успеваю рассмотреть, что подземельный ход в некоторых местах состоит из переплетений множества других туннелей, куда которые ведут – мне неизвестно. А вот Намджун, кажется, очень хорошо ориентируется в этом лабиринте.
После достаточной долгой ходьбы по подземелью, когда мы наконец оказываемся снаружи, уже светает, и я облегчённо выдыхаю. Ночь отступает. Обмениваюсь объятиями с кормилицей и улыбками с Тэхёном. Отряхиваю одежду от грязи, что прицепилась к её краям, пока мы шли. И лишь после перевожу взгляд на Намджуна, позади него замечая скопление деревянных домиков прямо посреди леса.
Непонимающе смотрю на парня, по-видимому, предпочитающего хранить молчание большую часть жизни, и ожидаю каких-либо объяснений, насчёт места, в которым мы сейчас находимся. Однако вместо ответа он лишь призывно машет рукой, приглашая снова последовать за ним.
Спустя примерно минуту ходьбы останавливаемся подле одного из домиков, из которого почти сразу же появляется Юнги, а следом за ним и Чонгук, раздетый по пояс. По его груди стекают прозрачные капельки, видимо, только что помылся. Стыдливо отвожу взгляд. Однако от меня не успевает скрыться его чем-то озабоченный вид. Они не сразу замечают нас, продолжая о чём-то толковать.
А в моей голове только больше вопросов, чем ответов: «Каким образом кормилица причастна к убийству графов Чон?», «Кто всё-таки тогда подпалил моё поместье, а теперь и замок графа?», «Почему посреди леса прячется целое поселение?»...
— Ты зачем её приволок сюда? — Как гром среди ясного неба ненавистный мне голос. — Ты совсем с ума сошёл?
— Чонгук... — начинает оправдательную речь Намджун, но тот его перебивает:
— Ты же понимаешь, что таким поступком ставишь под угрозу не только себя и меня?
— А что, если она разболтает всем, оказавшись на свободе? — Встаёт на сторону Чонгука Юнги.
— Ты бросил их умирать, Чонгук, как последних тварей сгорать в пламени.
— Мне всё равно на замок и на них, пока недоброжелатели или слишком любопытные особы не добрались сюда, — безразлично бросает Чонгук, многозначительно делая акцент на последнем слове.
— Если в стране восстание – сейчас нигде небезопасно, — заключает Намджун.
— Значит мы будем защищаться. Мы сильнее, чем они могут себе представить, — хладнокровно парирует граф, медленно спускаясь по ступеням. Поравнявшись с нами, окидывает каждого брезгливым взглядом, задерживаясь на мне, и выносит свой окончательные вердикт: — Ты их притащил сюда, значит ты их и убьёшь. — Переводит свои ледяные, словно самые сильные январские морозы, глаза на Намджуна.
— Довольно, Чонгук! — Голос парня почти срывается на крик. — И так уже слишком много крови было пролито. Их не вернуть, слышишь? И тебе уже следовало смириться с этим, — вижу, как слова Намджуна заставляют графа крепче сжать челюсти. — А девчонка ни в чём не виновата. Она же была совсем маленькой...
— Замолкни! — рявкает Чонгук и закрывает глаза, стараясь унять поток эмоций, который вмиг обрушивается на его сильные плечи. Судорожно вдыхает лесной воздух и решается: — Под твою ответственность, — этими словами заканчивается разговор.
Страшно?
Не то слово.
Особенно, когда позади себя уже не вижу в спешке уходящего Чонгука, лишь замечаю мелькнувший хвост огромного волка, который быстро исчезает в чаще.
Особенно, когда этот волк с удовольствием бы вонзил клыки в мою шею.