Чувство шестое
«Сплетни, интриги и измены стали словно развлечением для повидавших всё в этой жизни придворных дам и господ».
© Аля Сид
Холод забирается под тонкую ткань рубашки. Хотя за последние два дня я уже успела привыкнуть к постоянной сырости и мерзлоте. Даже сейчас, когда сижу у костра, не могу отогреться после нескольких часов пути по заболоченной местности, усеянной мхами и какой-то до ужаса дурно пахнущей травой. Подношу руки ко рту и что есть силы дышу на них. Но проку от этого мало. Совсем как ледышки. Возможно, кубок вина и камин дома в гостиной помогли бы мне согреться, однако здесь, среди высоких хвойных деревьев и под открытым небом, я лишена всего этого.
Запах Чонгука, исходивший от рубашки, выветрился за последние сорок восемь часов бессмысленных скитаний по лесу, чему я несказанно рада. То пренебрежительное отношение, которое он проявил ко мне, и готовность убить прямо там, на обрыве, заставили возненавидеть его в ответ. А особенно возненавидеть то, с каким лицом Чонгук выставил меня за дверь. Хотя прекрасно знал, что идти больше некуда. Сказал, что мне здесь не место и чтобы больше не совалась к ним с просьбами о помощи, потому что они всё равно не помогут. Единственный, кто проявил ко мне хоть каплю уважения, это Чимин. Пока Чонгук не видел, он притащил тёплый кожаный плащ и сунул мне в руки, а потом ещё и извинился за поведение друга.
Пожалуй, сейчас только этот плащ и спасает меня от полного превращения в огромную глыбу льда посреди леса. Зубы не перестают стучать друг об друга, и я придвигаюсь ближе к костру, выставляя дрожащие от холода руки перед собой. И тут же урчащий живот напоминает о себе, возмущаясь на полное игнорирование хозяйкой его потребности в пище. Но что я могу поделать, когда охотиться не умею, а даже если бы и умела, у меня нет нужных приспособлений для охоты? Корешки и ягоды, иногда попадающие в желудок, немного подкрепляют организм, позволяя не терять сознание и продолжать бессмысленные поиски выхода из бесконечного леса.
За последние два дня я поняла, что совершенно не приспособлена к самостоятельной жизни. Ведь на протяжении двадцати лет меня растили, словно в теплице, окружив чрезмерной опекой и выполняя едва ли не каждый каприз. Родители старались облегчить жизнь, но сами не заметили, как превратили свою дочь в человека, которому чужды приготовление еды, потому что в этом не было нужды, ведь кухней всегда заправляли лучшие повара, готовя такие изыски, что невозможно было оторваться; стирка и уборка — этим занимались горничные. Даже купалась я и то с помощью прислуги!
Дует сильный западный ветер, заставляя сильнее закутаться в плащ. Он гонит серые тучи прямо над головой. Кажется, будет дождь. Это плохо. Потому что костёр затухнет, а мне нужно будет искать укрытие, чтобы не намокнуть.
Поднимаюсь с насиженного места, с грустью глядя на него. Придётся опять нагревать новое. Тяжело вздыхаю и цепляюсь руками за выступающие ветви на склоне, карабкаясь вверх. И почему-то вспоминаю прежнюю жизнь.
Впервые я была представлена двору, когда достигла восемнадцатилетнего возраста. Королевский дворец — Луань — был прекрасен в своём великолепии в тот вечер. На балу, устроенном в честь окончания пятилетней войны между Кореей и Поднебесьем, я впервые появилась в высшем обществе. Много тогда пало славных воинов за защиту отечества в кровопролитных боях, но им удалось отвоевать честь и независимость родины.
Я помню, как порхала по дому в голубом атласном платье с белыми ажурными кружевами, сшитом исключительно для того бала. Ведь для каждой юной девушки очень волнительно наконец предстать перед лицом Его Величества. Династия Мин всегда отличалась своим упрямством и властолюбием, сидя на троне уже около трёх сотен лет.
Когда в тот вечер я увидела короля, трепет овладел всем телом и мне захотелось сделать не только глубокий реверанс, но и поклониться ему в ноги. Квадратный мужественный подбородок был первым, что бросилось в глаза, который словно доказывал его целеустремлённость к намеченным целям. Король Мин не ведал поражений, хотя и был относительно молод. Многие солдаты восхищались его исключительной смелостью и умением вести войну, продумывать каждый удар и составлять стратегии. Армия была очень привязана к королю, ровно как и король к ней. Он относился к солдатам не как грозный повелитель к слугам, а как любящий отец к своему огромному детищу, зная по имени едва ли не каждого.
А вот королева произвела на меня неоднозначное впечатление своей холодной сдержанностью, как подобает истинной хорошо воспитанной девушке, и надменным выражением лица. Она разительно отличалась в тот вечер от своего супруга, который не переставал с гордо поднятой головой улыбаться. Обвела оценивающим взглядом мой хрупкий стан, наверняка подумав, что много сыновей я не нарожаю, и наигранно вздохнула, словно ей было в тягость смотреть на дочь одного из приближённых короля.
Бал отличался своим небывалым размахом и пышностью. Я слышала, что такого приёма не было за всё время правления нынешнего короля. И действительно, столы ломились от яств и питья, которых можно было брать сколько душе угодно. А по залу то и дело кружились юные девушки и замужние женщины, жеманно смеясь и забываясь в быстрой мазурке с кавалерами в чёрных фраках.
Тем не менее двор имеет и другую сторону медали, о которой его представители предпочитают умалчивать. Эта сторона вызывает у меня отвращение ко всему, что кроется за широкими улыбками и огромным богатством. Сплетни, интриги и измены стали словно развлечением для повидавших всё в этой жизни придворных дам и господ. Именно из-за этого я ненавижу всё то, что окружает меня ещё с самого младенчества.
Отчасти понимаю такое странное поведение королевы, источающей отчуждённость и отдалённость от всего, происходящего вокруг неё. Ходят слухи, что она вышла замуж по повелению отца, которому было просто необходимо скрепить союз двух государств семейными узами. Думаю, я бы вела себя так же, если бы всё-таки вышла замуж за господина Хо.
Дёргаюсь в тот самый момент, когда на лицо падает первая капля дождя, который с каждым последующим мгновением усиливается. Бегу, на ходу пытаясь глазами отыскать хоть какое-то сухое место.
И нахожу.
Я сгибаюсь едва ли не пополам, чтобы пролезть в узкое отверстие между двумя камнями. Выдыхаю, когда оказываюсь в защищённости, наблюдая за ливнем, что разыгрывается снаружи. И усмехаюсь, подумав, что теперь ему меня ни за что не достать.
Снимаю с плеч кожаный плащ и бросаю его на твёрдые камни, садясь сверху. Откидываю голову назад, опираясь на выступ, и, кажется, засыпаю.
Мне снится отчий дом. Родители, что неустанно тянут руки ко мне, которые почему-то в крови, и бегут из полыхающего сооружения, охваченного высоким жёлтым пламенем.
Просыпаюсь в поту и тяжело дышу, быстро вытирая ладонями прозрачные слёзы. На плечах словно гора лежит, и я предчувствую что-то неладное.
Дождь уже закончился, и теперь я могу продолжить свой путь дальше. Выбираюсь из укрытия, щурясь из-за лучей яркого солнца, какое бывает только после ливня. Медленно бреду, не зная куда.
Куда-то.
Сильное жужжание мух и противный запах спустя десять минут непрестанной ходьбы вынуждают меня оторвать взгляд от земли и в ужасе прижать ладонь ко рту, так и не выпустив из лёгких сдавленное оханье. Прямо передо мной, всего в нескольких шагах, висит разлагающийся труп. Его глаза закатаны в предсмертной агонии, вокруг рта засохла белая пена, а шея покрыта странными чёрными пятнами, будто гематомами, причинёнными тугой верёвкой, затянутой вокруг глотки несчастного.
В испуге отшатываюсь на несколько шагов назад, и меня тут же вырывает. А когда рвотные позывы утихают, что есть сил срываюсь с места и несусь в противоположном направлении. Что же заставило его так возненавидеть собственную жизнь и свести с ней счёты? Неужто он находился в такой же безысходной ситуации, как и я?
Не замечаю выступ в почве, спотыкаюсь о него и качусь вниз, больно ударяясь о твёрдую землю. Дыхание перехватывает от последнего удара, и я замираю в попытках унять помутнение зрения. С трудом, упираясь обеими руками в землю, я поднимаюсь. А когда до слуха доносится шум воды, с пущей уверенностью иду вперёд, раздвигаю руками густые заросли и оказываюсь на берегу реки.
Совсем не стесняюсь радостного восклицания, за которое меня бы непременно осудили при дворе, когда замечаю в тихой заводи, укрытой ветвями ивы и ольхи, небольшую лодку. Окутанная густой растительностью, она покачивается, словно в зелёной колыбели. И тишина. Верёвка, захлёстнутая вокруг серого искривлённого ствола старой ольхи, надёжно удерживает её в этом удивительном тайнике, который сложно разглядеть и с берега, и с реки.
Если здесь находится лодка, то и люди где-то неподалёку! Отчаянно бросаюсь к ольхе и принимаюсь разматывать верёвку, чтобы затем с помощью лодки пересечь речное течение и оказаться на другом берегу, где наверняка находятся те, кто смог бы помочь мне.
Но только я выплываю на середину, как быстрое и бурное течение подхватывает лодку, стремительно унося вдоль берега. Спустя полчаса моего сражения вёслами с водой река становится бледно-голубой и сужается, походя на журчащую тропинку, бегущую сквозь заросли кустарников и травы, а по обе стороны от неё простираются выжженные поля.
Улыбаюсь, как умалишённая, обнаружив впереди стены какого-то старого города. Тут река разделяется на два рукава, один из которых уходит под куртины через отверстие, забранное частой решёткой, а второе заполняет широкий ров, опоясывающий крепостные укрепления.
Гребу на мель и выбираюсь из лодки. Прикрыв глаза ладонью, смотрю вверх. Прямо надо мной виднеется черепичная крыша. Над подъёмной решёткой висит чёрный флаг, кажущийся странным, ведь ни у одного из близлежащих городов я не припоминаю такого. Внимательно изучаю крепостные стены. В воротах не нахожу караульного, на стенах пусто и в городе как-то уж слишком тихо. Можно подумать, будто жители просто покинули его!
Но мне очень нужно попасть в город, ведь одежда износилась за время хождения по лесу, а телу срочно нужны отдых и подкрепление едой. Поэтому без раздумий направляюсь к подъёмному мосту и вхожу в ворота, став на дорогу, которая круто уходит вверх, и поднимаюсь к епископскому дворцу.
Улица пуста. И это безмолвие порождает во мне тревожное, трагическое ощущение и предвестие страшной беды. Замедляю шаг. Безжизненный город наводит ужас, так что я уже не иду, а крадусь на цыпочках. Все двери закрыты, ставни опущены и ни единой живой души. Пусто даже в кабаке. На середине подъёма прохожу мимо заколоченного колодца, искренне не понимая, зачем горожане лишили себя воды.
Я должна выяснить, что здесь происходит. Продолжаю идти выше, сворачиваю за угол кузницы и утыкаюсь взглядом в епископский дворец, перед которым творится что-то странное.
Несколько солдат в железных шлемах и броне с длинными пиками в руках разжигают огромный костёр, от которого валит густой чёрный дым, паля в нём какие-то вязанки. У всех солдат замотана нижняя половина лица, а всем процессом руководит один человек, по-видимому, являющийся священнослужителем.
Сильная вонь, идущая от костра, в котором штабелями уложены трупы, вызывает рвотные позывы. Люди, стоящие подле костра, шепчут тихие молитвы, а вязанки всё прибывают и прибывают.
И тут же мне становится ясно, почему город пустой и его никто не охраняет, а над решёткой висит чёрный флаг. И гематомы на шее того бедняги, что повесился в лесу, не гематомы вовсе.
На этот город обрушилось величайшее из всех бедствий, и смерть таится за углом каждого дома. Здесь господствует чума*!
Разумеется, я слышала о том, что в периоды таких эпидемий церкви превращаются в лазарет, из которых тащат тела, раздутые и почерневшие, тех, кого поразила болезнь. Но когда вижу это зрелище воочию, всё мужество в один миг покидает меня, и я со всех ног бросаюсь обратно, к воротам, охваченная паникой и диким страхом за собственную жизнь. Мечтаю об одном — поскорее вырваться из этого ужасного места, где только смерть, ужас и трупный смрад от восходящих к небу чёрных костров.
Но когда на мостовой натыкаюсь руками на железные прутья и вижу, что мост поднят и ворота закрыты, пуще прежнего рвусь наружу, тыкая замёрзшие руки в дыры. Но я не в силах одолеть огромную деревянную с железными колодками преграду.
— Выходить запрещено! Приказ губернатора! — Раздаётся сбоку, и рядом вижу солдата с шрамом на половину лица, который хмуро наблюдает за моими никчёмными попытками выбраться.
— Я хочу выйти! Мне нужно за город!.. Я не хочу оставаться здесь!
— Придётся! Запрет под страхом виселицы! Поэтому, юная леди, хорошенько подумайте, прежде чем нарушать приказ!
— Но мне действительно очень нужно покинуть этот город!..
— А это ещё кто такая? — сзади появляется ещё один мужчина в солдатской форме, забрасывает руку на плечо друга, и мы сталкиваемся взглядами.
— Мадемуазель пришёлся не по душе наш город, — с насмешкой отвечает первый, чем вызывает у друга странную улыбку-оскал.
— Но мы ведь можем это поправить, так Кенсу?
Тот, что с шрамом, широко улыбается, обнажая отсутствие двух зубов в верхнем ряду, без слов кивает, и они начинают шаг за шагом надвигаться на меня.
— О! Сестрица, вот где ты!
Сзади кто-то резко сгребает меня в охапку, надёжно пряча за своей спиной. Мне не удаётся разглядеть его лицо, но со спины он кажется довольно привлекательным: высокий, с широкими плечами, иссиня-чёрными густыми волосами, словно шапочкой укрывающие голову, с блестящей серьгой в левом ухе, которую, согласно легендам, обычно носили пираты; на нём надет обычный кафтан, носимый исключительно крестьянами и бедняками, и залатанные штаны коричневого цвета, сшитые наспех из дешёвого материала.
— Матушка уже вся извелась! Ты где пропадаешь? — с этими словами он поворачивается ко мне лицом, пронзая насквозь глубокими чёрными глазами, в которых сверкают огоньки доброты.
Незнакомец, пользуясь минутным замешательством, тянет меня за руку и ведёт за собой, бросая вслед:
— Прошу прощения, господа солдаты, за причинённые неудобства!
А они, видимо, тоже поначалу опешили, не ожидая чьего-то появления у закрытых ворот, и машут рукой, мол, ну и Бог с ними.
Юноша, всё ещё держа меня за руку, сворачивает на первом же повороте, и мы оказываемся в затемнённом месте, между двумя колонами старого дома. Здесь неприятно пахнет гнилью, по-видимому, все отходы выбрасывают прямо с окна. Где-то рядом пробегает кошка, блестя в темноте своими глазами-огоньками, и дует пронзительный ветер. Мы останавливаемся.
Незнакомец, до этого шедший ко мне спиной, поворачивается лицом и резко ослабляет хватку, выпуская мою руку из своей.
— И не благодарите. — Деловито скрещивает руки на груди, говоря с таким лицом, будто сделал подвиг, спасший от беды всю страну.
— За что? — недоумеваю я, встречаясь взглядами. Его глаза тут вспыхивают.
— Вы действительно не понимаете или просто делаете вид? — спрашивает он совсем неуважительным тоном, наверняка даже не подозревая, к какому из слоёв общества я принадлежу, точнее, принадлежала.
Закатывает глаза, видя, что я всё ещё не понимаю, о чём он толкует, и, размахивая руками, принимается разъяснять.
— То были наёмники королевской гвардии, которым чхать на правила, к тому же в том положении, в котором сейчас находится город. На их же лицах ясно было написано, что они просто искали повода для развлечения с вами.
Я замираю, наверное, с глупым выражением лица, глядя на своего странного «спасителя». Королевская гвардия всегда была для меня чем-то священным. Ведь это люди, которые приближены к королю и защищают честь Его Величества, исполняя приказы, отданные им самим.
— Что вы себе позволяете?! Как вы вообще смеете говорить так о людях, которые охраняют сотни жизней, в то время пока вы мирно отсиживаетесь дома! — в гневе восклицаю я.
И тут оказываюсь вжатой в одну из колон, позволяя юноше наблюдать за тем, выражение моего лица искажается от страха.
— Как твоё имя? — внезапно спрашивает он, позволив себе фамильярничать со мной.
— Дахбин, — тихо и нерешительно шепчу в ответ.
— Так вот, Дахбин, если ты думаешь, что в государстве всё прекрасно, как и прежде: солдаты честно выполняют свой воинский долг, чиновники принимают правильные законы, а король мудро правит страной, то глубоко заблуждаешься. Армия не та, что прежде, как и страна. А этот город охвачен чумой, поэтому здесь законов совсем нет. Ведь через несколько месяцев, когда весь город вымрет, они утратят своё значение и необходимость, потому что их уже будет просто некому исполнять. Король постепенно теряет свою власть и в стране назревает восстание! Оглянись! Везде беспредел. А чума — всего лишь одна из кар Господних за людские злодеяния, — договаривает он, судорожно дыша, и разворачивается, чтобы уйти.
— Но почему ты так думаешь... — не заканчиваю вопрос, потому что не знаю его имени. Поэтому пытливо гляжу на юношу.
— Тэхён, — коротко отвечает он.
— Почему ты так думаешь, Тэхён?
— Я слышал, что в столице назревает восстание. Многие бедняки и крестьяне уже похватали серпы и костыли, чтобы осадить королевский дворец. — Он останавливается. — Разве ты не слышала об этом?
Я отрицательно качаю головой, и мы продолжаем быструю ходьбу.
— Странно. Это нужно совсем из дому не выходить, чтобы не знать об этом. На каждом углу только и говорят о скором восстании. А ты сама откуда родом-то?
Краснею, глазами выискивая правдоподобную ложь, и вскоре выдаю полуправду:
— У меня нет дома, да и в этот город я попала случайно, около получаса тому назад. Надеялась, что смогу найти здесь то, чем можно подкрепиться, во что переодеться, и ночлег, хотя бы на одну ночь.
Тэхён устало хмыкает.
— Места в моём скромном жилище не так много, да и вкусной едой похвастаться не могу. Но за неимением лучшего буду надеяться на то, что моя стряпня придётся тебе по вкусу.
____________
Чума́ (лат. pestis — «зара́за») — острое природно-очаговое инфекционное заболевание группы карантинных инфекций, протекающее с исключительно тяжёлым общим состоянием, лихорадкой, поражением лимфоузлов, лёгких и других внутренних органов, часто с развитием сепсиса. Заболевание характеризуется высокой летальностью и крайне высокой заразностью.