Сорви мои чувства

«Ты спросишь, почему такой я стала?
А я отвечу просто: «Это жизнь.
Я ото всех и от всего устала,
Хотя не начинала даже жить».

Говорят, что край, в котором я родилась, самый красивый из всех, что расположились в округе. По утрам солнце здесь не спешит вставать, а вечер томит поселенцев медленным заходом. Горы сливаются с небесами, вознося высоко в облака снежные вершины, а река, которая делит территорию на два больших куска, берёт начало в этих самых горах. Нередко утром здесь можно услышать нежное пение соловья, а на протяжении всего дня другие пернатые товарищи будут подбадривать усталых работников полей своими задорными голосами.

Те люди, которые говорят, что долина Вольва прекраснейшая из всех, правы. И я полностью согласна с ними.

Я безумно обожала эти земли, которые являлись владениями моего отца. Стыдно признавать это, но, даже несмотря на то, что я имела всё, о чём только могли мечтать соседские девушки моего возраста, я была действительно несчастна.

Часто обнаруживая на себе их упрекающие взгляды, без слов молвившие: «Чего тебе ещё надо?», я тихо вздыхала и про себя отвечала: «Любви».

И проблема была вовсе не в недостатке любви или внимания со стороны противоположного пола. Напротив, меня ими заваливали с ног до головы как простые крестьянские парни, в облике которых я находила свою привлекательность и необъяснимый шарм, особенно когда они шли вспотевшие после тяжёлой работы с полей, так и сыновья высокопоставленных чиновников.

Нет, не этого мне не хватало.

Мне не хватало родительского внимания и заботы. Хотя со стороны казалось, будто им меня вовсе не обделяли. Однако это было не так.

С самого рождения я была отнята от материнской груди и отдана под опеку кормилицы, которая, к слову, души во мне не чаяла. Пожалуй, она была единственным человеком, чья любовь смогла бы окупить все промахи родителей. При отце и матери я всегда величала её «госпожой До», но, когда мы оставались одни, я называла эту женщину «мамой», видя в ней истинный идеал матери.

- Не называй меня так, - смущённо упрямилась она, распутывая копну моих густых волнистых волос.

- Почему же, матушка? - весело хихикала я, наблюдая в зеркале за её краснеющими щеками.

Но всё, что она обычно произносила в ответ, было невнятным бурчанием, которое смешило меня ещё больше.

Поэтому к моему двадцатому дню рождения, забросив все попытки пресечь это, госпожа До сдалась, позволив мне называть её так, как я считала нужным.

Именно в тот вечер, посвящённый моему двадцатилетию, до меня стали доходить разговоры о том, что негоже такой взрослой девке в девках и оставаться.

- У тебя уже есть кто-то на примете? - тогда об этом впервые так открыто со мной заговорила близкая - как считали она и все в округе, кроме меня - подруга.

Потому что, видимо, только я замечала, как она смотрела на мои наряды. В частности и в тот вечер. Завистливым взглядом прожигая дыру в моём розовом муслиновом платье, Нара неторопливо потягивала лучшее вино, сделанное из винограда, который вырастили в виноградниках моего отца.

Для меня не было секретом то, что она постоянно соперничала со мной, из шкуры вон вылезая, чтобы перещеголять меня в том или ином деле. Но мне были абсолютно не интересны её детские игры, которые она сама себе напридумывала.

- Пока что нет, - сдержанно ответила я, чувствуя внутри нарастающее желание сорваться с места и убежать подальше. Подальше от этих лицемерных взглядов и фальшивых друзей, прихватив с собой лишь заботливую кормилицу.

Забавно выходит, не правда ли?

Имея всё - не иметь главного.

Хотя, наверное, я бы смирилась со всем происходящим в моей жизни, - или почти со всем - если бы однажды родителям не вздумалось окончательно сломить мой волевой дух и заставить почувствовать себя заточённой птицей. В золотой клетке.

***

Я слышала, как под осторожными шагами кормилицы, которая старалась вести себя как можно тише, скрипел паркет. Знала, что если бы сейчас я распахнула глаза, то она бы непременно стала корить себя за то, что разбудила юную госпожу. Поэтому, крепче сомкнув веки, я сделала вид, что всё ещё спала. Но, как оказалось, я ошибалась.

Бессовестно распахнув шторы, кормилица негромко запела какую-то песню, текст которой гласил о том, что долго спать очень вредно. Поэтому вслед за шторами пришлось распахнуть глаза и мне.

Недовольно сощурившись от яркого света, ударившего прямо в глаза, я перевернулась на другой бок, бурча себе под нос, мол, зачем так рано будить нормальных людей. Ведь рано вставали только крестьяне, чтобы отправиться на работу в поля.

Я же после пробуждения любила ещё долго нежиться в кровати и только потом вставать, чтобы переделать те немногочисленные и бесполезные, как я считала, дела, которые зачастую включали в себя пение, скучную болтовню с так называемыми подругами, уроки математики и тайные прогулки у реки.

Никогда не могла удержаться от того, чтобы хотя бы раз в два дня не наведаться туда. Меня будто магнитом притягивала неспокойная гладь реки, где я всегда находила внутренний покой и душевное умиротворение. А лес, расположившийся на другом берегу, так и манил своей мрачностью и тайнами.

По рассказам моряков, на другом конце реки одни видели призраков умерших односельчан, бродящих по заболоченным тропам и требующих возмездия за свою тяжёлую жизнь, вторые видели там русалок, а третьи - здоровенных волков размером с медведя.

Вот только я не верила ни в одну из их историй, - хотя рассказывали они уж очень убедительно - поскольку считала, что не следует верить всему, что говорят другие, пока не убедишься в этом лично.

- Госпожа, - кормилица толкнула меня в бок, - госпожа-а, - ещё один толчок, который я настойчиво проигнорировала.

И вовсе не потому, что мне хотелось спать, а потому, что ранее дала ей чётко понять, что на «госпожу» я откликаться не буду.

Я услышала тяжёлый вздох и сквозь закрытые веки представила, как она закатила глаза.

- Дахбин, просыпайся.

И я тут же распахнула глаза, уставившись взглядом в лицо пожилой женщины.

- Что-то случилось? - после короткого зевка спросила я, опустив босые ступни на прохладный пол.

- Ваши родители просили передать, что они уже ждут вас внизу на завтрак и желают сообщить вам какую-то важную новость.

Я удивлённо вскинула брови. Это же насколько новость должна была быть важной, чтобы с утра пораньше ждать меня для её оглашения.

Но ничего нельзя было поделать. Родительское слово - закон.

Поэтому, отдавшись умелым рукам кормилицы, которая уже положила передо мной жёлтое платье, я безмолвно подчинилась её беглым пальцам, быстро справившимся с ночной сорочкой, и позволила им зашнуровать корсет и собрать копну тёмных волос в густую косу.

Утренние сборы прошли в гробовом молчании, а нахмуренные брови кормилицы выдали то, что она была крайне озадачена чем-то.

Однако, решив не приставать к ней с вопросами, я поторопилась спуститься вниз, где меня действительно уже ждали родители.

Я отвесила им лёгкий поклон и тут же уселась за стол, заняв своё привычное место, только в тот момент ощутив, что была голодна.

Отец прочёл короткую молитву, и мы принялись за еду.

- Матушка, отец, - я подняла глаза, адресовав взгляд первой, а затем второму, - госпожа До сказала, что вы хотите мне что-то сообщить.

Родители переглянулись, почти одновременно отложив столовые приборы в сторону, и этот нелёгкий, как я поняла по тяжёлому вздоху матери, разговор начал отец.

- Ты уже выросла и стала прекрасной молодой девушкой, чья красота не может укрыться от глаз окружающих. - Отец окинул меня горделивым взглядом, в котором промелькнули искорки самодовольства. - И если ещё два года назад мы могли отказать ухажёрам и оставить свою дочь в родительском гнезде, то теперь... - папа замолчал, сдвинув густые брови, и поджал губы, после затянувшегося молчания продолжив: - То теперь мы просто не можем отказать господину Хо, который просит твоей руки и сердца.

Единственным господином Хо, известным мне, являлся пожилой, излишне чопорный владелец соседних земель, иногда наведывавшийся к нам на празднества или просто в гости к отцу по каким-то деловым вопросам. Но... разве папа имел в виду его? Н-нет. Отец не мог отдать меня в лапы этого старика.

- Совсем недавно господин Хо, - продолжила изъяснять положение дел мама, - из соседних владений попросил у отца разрешения жениться на тебе и предложил взамен объединить земли. - Не может быть... - Мы не могли ему отказать не только ввиду хорошего предложения, но и настойчивость господина Хо не оставила нас с твоим отцом равнодушными.

- Дата уже назначена, и через неделю ты станешь Хо Дахбин, - завершил отец, поставив точку, что я поняла по его тону голоса, в этом разговоре.

Да, я поняла, что дальнейшему обсуждению эта тема не подлежит, но мириться с этим совсем не хотелось.

- Но, отец, - возразила я, - он же старше меня почти на сорок лет!

И в то же мгновение его взгляд, который заставлял многих трепетать, пронзил меня насквозь. Такой презрительный и гневный. Отец ненавидел, когда ему перечили, считая свою волю едва ли не святой или божественной. Даже маму всегда окутывал страх перед этим взглядом. Поэтому её руки уже дрожали, хотя провинилась-то я.

- Ты. Выйдешь. За. Него. Замуж, - отчеканил он, дав понять, что каждое последнее слово, сказанное вопреки, может действительно оказаться последним.

И именно в тот момент я ощутила себя самым беспомощным человеком на земле, для которого собственный дом казался тюрьмой. Тюрьмой, в которой всем плевать на твоё мнение. Просто обязана. И всё.

Невероятно тесное платье стало ещё сильнее сдавливать грудную клетку, и я, извинившись, поспешила встать из-за стола и удалиться в свою комнату, где с заплаканными глазами меня уже ждала кормилица.

Она знала, что её тёплые руки и нежные слова были способны залечить незаживающие раны, которые каждый день наносили мои родители. Их не было видно, но эта женщина знала точное местонахождение каждой.

Мягкие касания морщинистых рук, скользящих вверх-вниз по моим волосам, действительно могли успокоить меня, и я, всё ещё лёжа головой на коленях кормилицы, пустым взглядом упёрлась в стену напротив.

Родители знали, что рано или поздно я всё равно бы подчинилась их воле. У меня просто не было выбора.

- Не волнуйтесь, госпожа, - лепетала кормилица, - может, он очень хороший человек. Согласитесь, ведь глупо судить только по оболочке.

- Скажи, я должна буду принадлежать ему? - Кормилица замолчала, прекратив водить рукой по моим волосам. - Я должна буду терпеть его ненавистные касания по ночам? И позволять видеть себя обнажённой?

Она ничего не ответила. Лишь тяжело вздохнула, а я почувствовала чужую жгучую слезу на своей щеке.

- Да, ягнёночек, - наконец, выдавила она. - Он станет твоим мужем и будет иметь на это право.

Я уткнулась лицом в грудь пожилой женщины и беззвучно заплакала.

Они снова сломали меня. И на этот раз окончательно. Они нанесли сокрушительный удар, вспоровший мою грудную клетку, обнажили дребезжащее сердце под рёбрами.

Больно?

Не то слово.

Особенно больно от осознания того, что эти страдания причиняют тебе самые близкие люди.

Мне нужно было к реке...