ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ
Я не вернулся в постель. После того как окурок догорел на балконе, а ночной холод пробрался под кожу, сон стал моим врагом. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел не Ирину, а ту щель в двери и искаженное болью лицо матери. Я не мог позволить прошлому снова взять верх над моим рассудком, поэтому я предпочел остаться в кабинете, в этой стерильной зоне контроля, где всё подчинялось нажатию кнопок.
Рассвет был серым и тяжелым. Я сидел в кресле, наблюдая на мониторе за тем, как в её комнате зажегся свет. Она проснулась. Я видел, как она сидела на кровати — маленькое, сгорбленное пятно в центре огромного кадра. Её неподвижность бесила меня. Мне хотелось ворваться туда, встряхнуть её, заставить её снова злиться на меня, лишь бы не видеть эту пустую, мертвую апатию. Но я заставил себя остаться на месте. Стакан с остатками виски на столе был единственным моим компаньоном.
Когда Анар постучал к ней, я подался вперед, вглядываясь в зернистое изображение. Она не сопротивлялась. Это было хуже всего. Она просто подчинялась, как сломанный механизм.
Я слышал, как она спускается. Эхо её шагов раздавалось в пустом доме, и я ловил себя на том, что задерживаю дыхание. Мне стоило огромных усилий не выйти в обеденный зал. Я знал, что если увижу её лицо вблизи, если почувствую её запах, я могу передумать. Я могу сорвать этот план, прижать её к себе и запереть здесь навсегда, доводя её безумие до логического конца. Но я обещал себе быть умнее. Я не мой отец. Я умею ждать.
Я наблюдал через скрытую камеру в столовой. Она пришла в худи и спортивных штанах. Пряталась. Моя гордая, красивая куколка превратилась в испуганного подростка, пытающегося исчезнуть в складках ткани. Это вызывало во мне странную смесь нежности и презрения.
— Глупая девочка, — прошептал я в пустоту кабинета, глядя, как она вяло ковыряет йогурт. — Ты думаешь, эта одежда скроет тебя от меня? Ты забываешь, что я знаю каждую твою родинку. Я знаю, как бьется твое сердце под этим хлопком.
Я видел, как она озирается, ища меня. Её взгляд метался по залу, и на мгновение мне показалось, что она смотрит прямо в объектив камеры. В её глазах была такая безнадежность, что я едва не раздавил стакан в руке. Но я заставил себя отвернуться.
Когда она поднялась наверх, я достал лист бумаги. Я долго думал, что написать. Мне нужно было, чтобы она чувствовала моё присутствие в каждой секунде своего отсутствия. Мой почерк был резким, буквы — как шрамы на белом листе.
«Надеюсь, ты хорошо выспалась, куколка. Волков считает, что тебе нужен покой, и я решил предоставить его тебе. Будь послушной девочкой, не устраивай сцен Анару и делай всё, что тебе скажут. Я буду наблюдать за тобой. Не разочаровывай меня, иначе мне придется лично напомнить тебе, как именно нужно вести себя. Твое послушание — залог твоей безопасности. Скоро увидимся».
Я сам положил этот листок на её кровать, пока она была внизу. Я коснулся подушки, на которой еще сохранился запах её волос, и на мгновение во мне вспыхнуло безумное желание остаться там, дождаться её и... нет. Я вышел.
Теперь я смотрел на монитор, как она читает это. Я видел, как её пальцы дрожали, как она скомкала бумагу. Я почти слышал её ругательства. И это... это было хорошо. В ней проснулась жизнь. Гнев — это лучше, чем пустота. Если она ненавидит меня, значит, она всё еще здесь.
— Ругайся, Ирина, — усмехнулся я, затягиваясь новой сигаретой. — Ненавидь меня. Это придаст тебе сил выжить там, где я не смогу тебя коснуться.
Через полчаса Анар вывел её из дома. Я стоял у окна в кабинете, скрытый тяжелыми портьерами, и смотрел вниз.
На улице было странно солнечно для такого дня. Зима словно издевалась над нами, заливая всё вокруг ярким, радостным светом. Я видел, как она на мгновение замерла на крыльце, подставив лицо лучам. Она выглядела такой хрупкой на фоне моего огромного, холодного особняка. В этот момент я почувствовал укол чего-то, подозрительно похожего на вину, но тут же подавил его. Это необходимость. Это лечение.
Дворецкий открыл дверь. Она села назад, и я увидел её профиль через стекло — бледный, застывший. Анар погрузил чемодан. Он действовал четко, как я и просил. Когда машина тронулась и медленно поехала по аллее, я не отводил взгляда, пока черное пятно автомобиля не скрылось за воротами.
И тогда в доме наступила тишина.
Такая тишина, от которой закладывает уши. Раньше я любил её, я наслаждался своим одиночеством в этом замке. Но сейчас... сейчас этот дом казался мне мертвым. Воздух стал тяжелым, лишенным того электричества, которое всегда приносило её присутствие.
Я вернулся к столу и выключил мониторы. Темнота кабинета сомкнулась вокруг меня. Я чувствовал себя победителем, который захватил пустую крепость. Она уехала, но платина на её шее осталась. Её вещи остались в шкафу. Её запах остался на моих простынях.
Я снова сел в кресло, чувствуя, как в груди снова начинает сжиматься та самая тихая боль.
— Ты вернешься, куколка, — произнес я в темноту. — Ты вернешься другой. Моей.
День предстоял долгий. Мне нужно было позвонить Волкову, обсудить детали её «приемки», проконтролировать счета и поставки... Но всё это казалось таким ничтожным по сравнению с этим пустым местом в моей спальне. Я снова закурил, глядя на то место на мониторе, где еще недавно было её лицо. Игра продолжалась, но теперь я был всего лишь зрителем в театре, который сам же и построил.
Я знал, что не выдержу долго без контроля. Я уже планировал, как завтра потребую от Волкова первый отчет. Как буду изучать записи камер из её палаты. Я не отпустил её. Я просто удлинил цепь. И эта мысль была единственным, что позволяло мне дышать в этом внезапно опустевшем доме.