1
Власть не пахнет хрустящими купюрами. И уж точно не селективным парфюмом, как дрочат в своих фантазиях малолетние долбоебы, насмотревшись сериалов про красивую жизнь. Власть воняет чужим, липким страхом. Тем самым животным пиздецом, от которого у собеседника потеют ладони, а глаза бегают, как у побитой шавки.
Втягиваю носом воздух в салоне «Майбаха». Дорогая кожа, красное дерево и кислый запах пота, который прет от моего водилы. Три года на меня батрачит, а всё равно ссытся лишний раз в зеркало заднего вида зенки поднять. Боится по тормозам резче ударить, чтоб меня не качнуло. И правильно делает, что боится. Единственная твердая валюта в этой стране это когда от одного твоего присутствия у людей очко сжимается.
Пялюсь в тонированное окно. Москва за стеклом похожа на грязную, умирающую шлюху, которая намалевалась поярче, чтобы скрыть трупные пятна и сифилис. Ноябрь. Самое ублюдское время года. С неба сыплется какая-то серая хуйня — то ли снег, то ли пепел, и тут же превращается под колесами тяжелых тачек в черную блевотную кашу.
— Демьян Гордеевич, подъезжаем, — скулит водила. Голосок тихий, услужливый. Аж тошно.
Я молчу. Просто проверяю, легко ли «Глок» выходит из кобуры под пиджаком. Я — Демьян Соболев. Для лощеных ублюдков из журналов типо «Forbes» я солидный меценат и владелец нихуевого холдинга. Для города тень, от которой лучше съебаться на другую сторону улицы и не отсвечивать. Для миллиона человек, чьи жизни и заработки висят на моей воле, я Зверь. Мне тридцать шесть. Я держу за глотку половину теневого рынка: от северных портов до транзита через юг. Батя мой, Гордей, с малых лет вбивал мне в башку одно правило: «Если не сожрешь ты — сожрут тебя. Без соли и соплей». Я урок усвоил отлично. Поэтому всегда жру первым.
Тачка плавно тормозит у старого складского комплекса на отшибе. Глухая, промерзшая дыра. Идеальное место, чтобы прикопать жмура или перетереть гнилые вопросы без лишних глаз. Сегодня второй вариант. По крайней мере, я так думал.
Вываливаюсь из теплого салона в сырую, промозглую темень. Ветер тут же ебашит в лицо ледяной крошкой, пробирая до костей. Люблю холод. Со мной двое моих псов: Миша и Ренат. Молодые быки, тупое пушечное мясо. Мои основные люди, самые близкие товарищи — Глеб «Мясник» и Демид «Скала» сейчас в мыле. Мясник разгребает дерьмо на таможне, Скала трясет новый объект. Я поперся один. Слишком самоуверенно? Да похуй. Когда годами смотришь, как люди ломаются и под себя ссутся от одного твоего взгляда, начинаешь забивать на осторожность.
— Ждите здесь, — бросаю пехоте. — Трубы вырубить нахуй.
— Принято, Босс.
Прусь к ангару. Мое итальянское кашемировое пальто, сшитое на заказ, здесь выглядит как издевательство над здравым смыслом. Мои ботинки стоят больше, чем никчемные жизни всех ублюдков внутри этого ангара вместе взятых. Внутри штыняет солярой, въевшейся ржавчиной и дешевым куревом. Под потолком гуляет ледяной сквозняк, тускло моргают лампы, как в дешевом фильме ужасов. В центре, у обшарпанного раскладного стола, трется Артур Белов со своими шестерками.
Белов — старая, плешивая крыса. Еще при бате ошивался, но всегда шкерился по углам, ждал объедков. Скользкий, жадный пидор с вечной улыбочкой барыги подержанных тачек.
— Демьян! — этот клоун раскидывает грабли, скаля свои неестественно белые виниры. — Рад, что ты приехал лично. Такая честь для нас.
Торможу метрах в пяти. Руку не тяну. Это жест смачного харчка ему в рожу.
— Ближе к телу, Артур. Я сюда не чаи с тобой гонять приехал и не гостеприимством твоим наслаждаться. Ты хотел за передел зон перетереть. Излагай.
Лыбу он не давит, но глаза становятся мертвыми, стеклянными.
— Хотел, — кивает. — Времена меняются, Соболев. Твоя «Стая» слишком много жрет. Мы тут покумекали... пора вам подвинуться.
— Мы? — я не спеша достаю сигарету, прикуриваю. Огонек зажигалки выхватывает мою рожу из темноты. — Ты и твои подсосы?
Выпускаю едкий дым прямо в его сторону.
— Ты рамсы попутал, Артур? Ты забыл, кто ты такой? Ты падальщик. Жрешь то, что я выблевываю на обочину. Решил, что зубы выросли кусаться? Смотри, подавишься и сдохнешь.
Он заваливает ебало на секунду. И в этой звенящей тишине я слышу звук, от которого волосы на затылке встают дыбом. Металлический лязг. Щелчок затвора. Где-то наверху, в темноте ржавых галерей. Инстинкт, что спасал мою шкуру раз сто, вдруг орет в башке дурниной. Стрелка тут назначена не просто так. Белов слишком спокоен. Не потеет, не мнется, не лебезит. Он знает, что я без Скалы и Мясника. Только откуда? Святоша, Мясник и Скала. Кто-то меня слил. В моей гребаной семье завелась крыса.
— Ты прав, Демьян, — тихо лыбится Белов, пятясь на шаг назад, в спасительную тень. — Я падальщик. А ты труп.
В эту же секунду лампочка надо мной разлетается в пизду.
— Ложись, блядь! — ору, падая за ближайший бетонный блок.
Грохот. Это не перестрелка. Это тупо расстрел в упор. Слышу, как хрипит Миша у входа, ему башку снесло первой же очередью, мозги, наверное, по всему бетону размазало. Ренат даже пушку достать не успел — превратили в кровавый фарш за долю секунды. Сверху хуярят из автоматов. Пули крошат бетон в сантиметре от моей морды, каменная крошка летит прямо в глаза, царапая кожу. Суки. Перекатываюсь, на рефлексах выхватывая «Глок». Шмаляю на звук, в темноту. Кто-то визжит и летит вниз с галереи с глухим шлепком мешка с говном. Минус один. Но их там дохуя. Ловушка захлопнулась. Загнали, как волка за флажки.
Надо рвать когти. В пизду гордость и понты. Если я тут лягу, мою мать и Яру эти уебки по кругу пустят, а Стаю на куски разорвут шакалы. Вижу боковую дверь метрах в десяти. Простреливаемая зона. Вариантов — ноль целых, хуй десятых. Делаю рывок.
— Вали его! — надрывается Белов где-то из укрытия.
Выстрел. Хуяк. Меня отшвыривает назад, будто конь копытом в грудину ударил. Плечо просто взрывается. Боль такая ослепительная, что на секунду я слепну. Воздух из легких выбивает напрочь. Попали, мрази. Дорогой кашемир тут же становится тяжелым, липким от горячей крови. Но ноги держат. Адреналин лучший природный наркотик.
Здоровым плечом вышибаю хлипкую дверь и вываливаюсь на улицу. Валить. Как я перемахнул через забор — не помню. Только треск ткани в ушах, пальто за сотку кусков повисло на ржавой колючке, как драная тряпка. Несусь по каким-то темным дворам, гаражам, хлюпаю по лужам. Ледяная вода заливается в ботинки, но мне поебать. Плечо пульсирует в такт мотору в груди, выкачивая из меня жизнь литрами с каждым ударом сердца.
Торможу, чтобы прикинуть хуй к носу. Вжимаюсь в кирпичную стену какого-то заброшенного гаража, сползаю в тень. Дышу как загнанная лошадь, со свистом. Рука сама инстинктивно лезет в карман брюк. Достаю айфон. На разбитом экране светится уведомление: «Святоша: пропущенный вызов». Палец зависает. Набрать? Сказать «Вытаскивайте меня, пиздец приплыли»?
Стоп, блядь. Тормози. Откуда Белов всё знал? Влад, Демид и Захар были в курсе. Если я сейчас наберу Святоше, а он та самая крыса, что меня продала, то через пять минут сюда прилетит не скорая и не братва, а бригада чистильщиков с контрольным в башку. Рисковать нельзя. Никому нельзя верить. Я сейчас один против всего этого ебаного мира.
— Сука... — выдыхаю вместе с белым паром в холодный воздух.
Со всей дури хуярю телефоном об угол кирпича. Экран разлетается в крошево. Еще раз. И еще. Хуярю, пока эта дорогая игрушка не превращается в кусок мертвого пластика и стекла. Швыряю остатки в грязную лужу. Всё. Связи нет. Я призрак. Из активов — ствол с половиной обоймы, сквозная дырка в плече и дикая, первобытная злость, которая просто не дает мне тут сдохнуть как псине.
Нужно лечь на дно. Найти нору. Оглядываюсь. Старый спальный район. Убитые пятиэтажки, хрущевки, панельные уродцы, стоящие рядами, как надгробия на дешевом кладбище. Ни камер, ни охраны, ни консьержей. Тут всем на всех глубоко поебать. Сдохнешь на пороге — соседи просто перешагнут через труп и телик погромче сделают. Идеально.
Шатаюсь, ноги заплетаются в косичку. Кровопотеря бьет по шарам. Мир плывет, контуры домов двоятся. Нужно в тепло, иначе отрублюсь и замерзну к утру, стану куском льда.
Вваливаюсь в первый попавшийся двор. Темень, фонари, видимо, давно разбили местные нарики. Только у одного падика тускло горит лампочка. Подваливаю ближе. Домофон пиликает, шлет меня нахуй.
— Открывайся, сука... — рычу, лупя по холодному железу кулаком.
Сил ковыряться нет. Достаю ствол. Упираю дуло прямо в магнит. Выстрел. Звук глохнет в ночи. Искры, вонь паленой проводки. Дверь послушно отщелкивается. Путь свободен. В падике штыняет кошачьей ссаниной, старостью и жареной капустой. Первый этаж. Три двери. Две железные, хрен пробьешь, одна фанерное дерьмо, обитое дерматином с декоративными гвоздиками. Замок чисто поржать, выносится с полпинка. Даже не думаю, бью ногой в район личинки. Хруст трухлявого дерева, дверь отлетает и бьется об стену. Вваливаюсь внутрь, выставив пушку перед собой.
В коридоре под желтой лампочкой стоит какая-то бабка. В халате, бигудях, тарелку с какой-то жратвой в руках держит. Видит меня — в кровище, в грязи, как демона из преисподней, и роняет посуду. Звон разбитого фарфора бьет по мозгам как набат.
— А... А... — хватает ртом воздух, сползает по выцветшим обоям.
— Тихо, мать, — хриплю, закрывая за собой раскуроченную дверь на какую-то сопливую задвижку.
Приваливаюсь к косяку. Вертолеты в башке такие, что тошнота к горлу подкатывает желчью. Кровь херачит по руке, капает на её коврик с надписью «Добро пожаловать!». Бабка трясется, глаза закатывает. Сейчас еще в обморок ебнется на мою голову.
— Не убивай, сынок... — лепечет, крестясь. — Пенсия только завтра... Бери что хочешь, только не тронь...
— В пизду мне твои копейки не уперлись, старая. Мне помощь нужна. Бинты, спирт, игла. Есть?
— Нет... Нет ничего, только йод и валерьянка...
Сука. Делаю шаг, нависаю над ней. Она в стену вжимается, аж пищит.
— Думай, бабка. Шевели извилинами. Кто в падике живет? Медики есть? Врачи? Медсестры?
Навожу на неё ствол. Валить её не собираюсь, нахер мне лишний мокруха, но страх охуенный стимулятор памяти. Она закивала, закрестилась своими трясущимися культяпками.
— Есть... Есть, сынок. Девочка... На третьем этаже... В тринадцатой...
— Кто такая?
— Студентка она... Медик. Уколы мне ставит... Внучка подруги моей покойной... Хорошая девочка...
Студентка. Пиздец приплыли. Но выбирать не из чего. Лучше криворукая студентка, чем бирка на пальце в морге.
— Вставай, — рявкаю.
А она не может. Ноги отказали от страха. Хватаю её за шкирку халата и рывком ставлю на ноги. Легкая, как пучок сухой травы.
— Веди. Пикнешь или дернешься пристрелю. Усекла?
Она кивает, слезы по морщинам размазывает.
— Не надо... Она же дитё...
— Веди, блять! — толкаю её в спину.
Выползаем на лестницу. Держусь за стену, оставляя на побелке кровавые полосы. Каждый шаг адская пытка. Плечо полыхает, будто мне прямо в сустав плеснули кипящего свинца. Вжимаюсь спиной в стену подъезда, чтобы не сползти на пол. В глазах темнеет, но отрубаться нельзя. Только не сейчас, когда я вылез из такой мясорубки.
Третий этаж. Дверь такое же убожество, как внизу. Рядом трясется эта старая бабка. Пялится на меня, как на черта.
— Звони. Про пушку молчи. Скажи, что хуево стало.
Она не двигается. Стоит. Закоротило от страха.
— Жми на кнопку, блять, я сказал! — рявкаю так, что она отмирает. Палец ходуном ходит, раза три мажет мимо звонка.
Какой же сюр. Я человек, который держит за яйца полстраны — стою сейчас в зассанном падике хрущевки и молюсь всем богам, чтобы какая-то малолетняя пизда оказалась дома. Если там пусто бабке пиздец. И мне, походу, тоже. Кровь уже пропитала весь пояс брюк. Холодно. Начинает колотить крупный озноб.
Шаги за дверью. Легкие. Наконец-то, блять. Щелчок замка — звук слаще, чем стон элитной шлюхи. Дверь распахивается. На пороге стоит... недоразумение ебаное. Окидываю её мутным взглядом. Мелкая. Тощая, как велосипед. Лет двадцать, не больше. Пижама дебильная с какими-то медведями, на башке гнездо из волос, на носу очки сползли. Серьезно, блядь? Это ваш «медик»? Она ж вчера за школьной партой сидела. Я ждал нормальную бабу, которая вены с закрытыми глазами колет, а тут детсад.
— Баб Нюр, вам чего? — голосок тонкий, звонкий, аж по нервам бьет.
Меня не видит, я в слепой зоне стою.
— Есенька... — блеет бабка, косясь в мою сторону. — Тут... человеку плохо.
Мелкая тянет шею в коридор.
— Какому чело...
И тут она видит меня. И ствол в моей руке. Шары становятся по пять копеек. Голубые, перепуганные до усрачки. Рот открывается, чтобы завизжать. Сейчас начнется ебаная истерика: сопли, слезы, визг на весь дом. Ненавижу эту бабскую хуйню. Не даю ей опомниться. Делаю широкий шаг, наступаю тяжелым ботинком прямо на её порог и бью плечом в дверь, вбивая девку внутрь квартиры.
— Заткнись, — бросаю, переступая порог и отсекая её от лестничной клетки. — Пискнешь и бабку завалю на месте.
Вижу, дергается. Хочет орать, звать на помощь.
— Даже не думай, — шепчу, наводя пушку ей прямо в грудак.
Дверь за спиной захлопывается. Щелк. Мы в коробке. А я наконец могу осесть на пол, пока не откинулся от кровопотери. В хате несет какой-то девчачьей ванилью и нищетой. Чисто, но ремонт, походу, Брежнева помнит. Сползаю по стене, пачкая обои. Ноги тупо отказали.
— Ты врач?
Вжалась в вешалку с куртками, будто хочет сквозь стену просочиться. Дышит как загнанная мышь, сиськи под пижамой ходуном ходят. Кстати, небольшие, но хоть свои, без силикона. Форма аккуратная. Автоматом подмечаю — привычка сканировать мясо никуда не девается, даже когда подыхаешь.
— Студентка... — выдавливает, таращась на дуло, как кролик на удава.
— Курс какой?
— Т-третий...
Третий. Пиздец приплыли. Она только картинки в учебниках смотрела, да лягушек резала.
— Зашивать умеешь? — теряю терпение.
Кивает, как китайский болванчик. Медленно.
— Охуенно.
Морщусь от дикой боли, пытаясь усесться поудобнее на твердом полу.
— Тащи водку, нитки и нож. И без фокусов, Малая. Я тебе и лежачий шею сверну быстрее, чем ты до телефона добежишь. Усекла?
Стоит. Хлопает своими ресницами. Тупит. Зависла.
— Я спрашиваю, поняла меня?! — рявкаю так, что стекла в прихожей дрожат.
— Д-да... — пищит.
— Бегом, нахуй! — ору, и её просто ветром сдувает на кухню.
Откидываю башку на стену, прикрываю глаза. Лишь бы у неё руки тряслись меньше, чем коленки, иначе она меня тупо добьет. Да и похуй уже. Главное сдохнуть в тепле. Слышу, стекло бьется. Уронила что-то, дура криворукая.
Через минуту прибегает. В руках початая бутылка дешевой водяры, аптечка и кухонный тесак. Руки ходуном ходят, содержимое аптечки гремит.
— Сюда иди, — командую.
Подходит на ватных ногах. Встала в метре, ближе ссыт подойти.
— Не укушу, если бесить не будешь, — усмехаюсь, но выходит кровавый кашель. — Водку дай.
Протягивает. Вырываю бутылку, скручиваю пробку зубами и делаю жадный глоток прямо из горла. Жжет пиздец, но эта боль приятная. Она хоть как-то перебивает пожар в суставе.
— Еще, — делаю второй мощный глоток, половина течет по подбородку на испорченную рубашку. — А теперь слушай сюда. Будешь доставать пулю.
Шары у неё лезут на лоб. Куда уж больше?
— Я... я не хирург... — лепечет. — Я не смогу... Вам в больницу... Я все таки скорую вызову...
— Никакой, нахуй, скорой! — хватаю её за тонкое запястье и резко дергаю вниз. Падает передо мной на колени, пищит. — Ты сделаешь это здесь и сейчас. Или я прострелю тебе колено, и подыхать мы будем дуэтом. Выбирай.
Смотрит на меня с диким ужасом. В голубых глазищах стоят слезы.
— Я попробую... — шепчет.
— Не попробуешь, а сделаешь. Режь рубашку.
Достает ножницы из аптечки. Пальцы ледяные. Касается моей кожи — меня аж передергивает. Слишком нежная и чистая для этой кровавой бани. Ткань трещит. Разрезает в хлам мой дорогой кашемир и рубашку, оголяя рану. Слышу, как она судорожно втягивает воздух сквозь зубы.
— Там... там кость может быть задета... — голос дрожит.
— Кость цела, я чувствую. В мясо вошло. Доставай эту дрянь и шей.
Берет водяру.
— Надо промыть...
И хуярит спирт прямо в открытую рану.
— Бля-я-я-ять! — рычу, выгибаясь дугой. Боль просто выжигает мозги. Перед глазами белые вспышки. Кажется, сейчас отъеду от болевого шока. — Ты че творишь, овца?!
— Надо продезинфицировать... — всхлипывает, оправдывается. — Мало ли сепсис будет...
— Предупреждать, блять, надо!
Вливаю в себя еще глоток. Мозги плывут окончательно. Алкоголь и литры потерянной крови — коктейль хуевый, но других вариантов нет.
Берет пинцет.
— Мне свет нужен... Ничего не видно...
— Фонарик на телефоне вруби. Мне что, еще и думать за тебя надо?
Суетится, включает фонарь на мобиле, кладет на пол. Яркий луч бьет прямо по глазам, слепит.
— Начинай.
Чувствую, как холодный металл лезет в мое тело. Ковыряется там, как мясник на рынке. Боль такая, что выть охота, но я только челюсти сжимаю так, что эмаль крошится.
— Глубже... — хриплю. — Глубже сидит.
— Я не вижу... всё в крови...
— Хуярь, сука, давай! Доставай её! Не трясись!
Чвяк. Звук металла о металл.
— Есть... — выдыхает.
Вытаскивает окровавленный кусок свинца и кидает в миску с водой. Дзинь. Звук победы. Я жив. Выдыхаю, роняю башку на грудь. Сил ноль.
— Шей, — командую еле слышно.
Вдевает нитку в иголку. Швейная игла. Пиздец полный. Первый прокол. Кожа натягивается. Прокусываю губу до крови, чтобы не заорать.
— Как звать тебя, спасительница? — спрашиваю, чтобы сознание не потерять. Надо зацепиться за её голос, за реальность.
Шмыгает носом, делает стежок. Руки пошли увереннее. Собралась, девка. Молодец.
— Есения... — тихо отзывается.
— Есения... — пробую на вкус. Слишком мягкое для моей грязи. — А фамилия?
— Зайцева.
Я давлюсь смешком. И он опять переходит в кровавый кашель. Боль простреливает всё тело, но меня прорывает на истерический смех.
— Зайцева? — переспрашиваю, пялясь на неё мутным взглядом. Мир плывет. — Ну, здорово, Зайцева. Я Соболев. В курсе, как пищевая цепочка в лесу устроена?
Мотает головой, вытирая окровавленные руки о своих дебильных медведей на пижаме. Теперь эти плюшевые уебки измазаны моей кровью. Символично.
— Нет...
— Соболь жрет зайцев, Малая... — бормочу, чувствуя, как черная яма затягивает меня с головой. — Молись, чтобы я выжил. Потому что теперь... ты моя добыча.
Вырубаюсь, проваливаясь в спасительную тьму. Последнее, что отпечатывается в мозгу — её огромные, перепуганные глаза за стеклами очков. Зайцева. Надо ж было так вляпаться.