18 глава
Та шарахается в сторону и, часто–часто кивая, выбегает из комнаты.
– Мама, мой ребенок...
– Тут уже ничем не помочь, – говорит она ровно, – смирись.
– Нет! Пожалуйста! Мама, помоги!
В ее глазах мелькает жалость, она подходит и садиться рядом, на чистое место.
– Вот! – запыхавшаяся Наташа передает маме телефон и обращается ко мне, – приляг, милая, приляг, не напрягай живот.
Мама вызывает скорую и звонит Самойловой. Удивительно, но та, видно, привыкшая к ночным звонкам ценных пациентов, отвечает почти сразу.
– Надя, у Юлии выкидыш, большая кровопотеря. Мы едем к тебе, пусть нас там встретят.
Скорая приезжает очень быстро. Нас с мамой привозят в частную клинику, где меня сразу укладывают на каталку и везут в кабинет УЗИ.
– Документы какие–то есть? Карта, анализы, результаты УЗИ? – спрашивает молодой доктор, намазывая живот гелем.
– Да, там в сумке.
Мама достает папку, замирает, а затем переводит на меня гневный взгляд.
– Милохина?!
– Прошу, мама, потом…
– Дура! – выплевывает она и швыряет папку с документами на клавиатуру аппарата УЗИ, прямо на руки перепуганного доктора.
Я не реагирую. Все потом.
Стараясь не смотреть в ее сторону, все внимание концентрирую на мужчине, который давя датчиком на живот, сосредоточенно смотрит в монитор.
– Отслойка, обширная по диаметру.
– Ребенок жив? – спрашиваю я дрожащим голосом.
– Сердцебиение есть.
Дверь в палату распахивается и в кабинет, подобно урагану, влетает Надежда Петровна. Немного помятая, будто только проснулась и сама на себя непохожая, потому что без косметики.
– Ну, что тут?! – окидывает взглядом мое трясущееся тело, – ох, ты ж, ничего себе!
– Надежда Петровна! – оживляется доктор, – отслойка около пятидесяти процентов.
– Отойди! Сама посмотрю!
Он проворно уступает ей место и в нерешительности замирает у двери!
– Иди! – командует Самойлова, – без тебя разберемся!
– Ну, – торопит мама, – что там?
– Так и есть, отслойка, плод пока жив, – смотрит мне в глаза, – чистимся?
– Нет! – выкрикиваю я.
Мама молчит. Сложив руки на груди, нервно грызет ногти. Ее взгляд прыгает с меня на Самойлову, и обратно.
– Мама! Не молчи! – из горла рвутся рыдания, – скажи, чтобы сохраняли!
– Пусть ее в палату увезут пока, – наконец, подает она голос.
– Мама! Я против! Я не дамся! Он же еще живой!
– Хватит орать, Юлия! Прекрати истерику!
Надежда Петровна, кивнув маме, выглядывает в коридор и велит кому–то увезти меня в палату.
– Мамочка, пожалуйста, – плачу я, когда меня вывозят из кабинета, – это же твой внук.
Молчаливая молодая медсестра со всей осторожностью помогает мне устроиться на кровати и уже через пару минут приносит штатив с капельницей.
– Что это?! – двигаюсь на противоположную сторону кушетки.
– Доктор вам сама все скажет. Давайте ручку.
– Нет!
Меня накрывает паника. Я никому не верю. Ни маме, ни Надежде Петровне, ни этой милой медсестре. Кругом мерещатся враги.
– Это лекарство, – доброжелательно улыбается девушка и тянется ко мне с иглой.
– Нет! Не трогай меня! Мама!
– Успокойтесь, пожалуйста.
Она начинает нервничать, растерянно хлопает глазами, озираясь по сторонам.
– Позовите мою маму и Надежду Петровну!!!
Закрепив капельницу на штативе, она резво выскакивает в коридор и возвращается уже с Самойловой и моей матерью.
– Что это?! – указываю на капельницу.
– Успокоительное.
– Успокоительное?! Делайте что–нибудь для сохранения беременности!
– Юля, – Надежда Петровна присаживается на стул у кровати, – шансы практически нулевые, поверь мне, лучше сейчас все убрать, восстановиться, а через годик снова забеременеть.
– Ну, вы же даже не пытаетесь что–то сделать! Он еще живой, а вы уже хотите его оттуда вытащить! Вы убийцы, а не врачи!
Меня колотит крупной дрожью. От нервного перенапряжения зуб на зуб не попадает. Я похожа на загнанного в угол зверька, готового защищать свое потомство даже ценой собственной жизни.
– Юлия, послушай, – вступает мама, – если он выживет, останется неполноценным!
Врет! По лицу Самойловой вижу, что врет.
– Тогда и ты меня послушай! – подтягиваюсь на кровати и впиваюсь в ее руку пальцами, – если мой ребенок умрет, я тоже жить не буду! Успею сдохнуть до того, как ты упрячешь меня в психушку! Увидишь, какая я квашня.
– Ненормальная, – бормочет мама, пытаясь выдернуть руку.
– Избавлю тебя сразу от всех проблем.
Мама бледнеет. Смотрит в глаза немигающим взглядом и мелко дрожит.
– Лара, давай попробуем.
Коротко кивнув, она первая отводит глаза. Я победила!
– Ольга! Транексам и магнезию! Быстро!
Меняют лекарство на штативе, делают укол и набирают несколько пробирок крови на анализы.
– Шанс один из ста, – говорит Надежда Петровна, когда мама выходит из палаты, – но если и правда хочешь доносить ребенка, нервничать нельзя, вставать пока тоже.
– Хорошо.
– Не знала, что ты беременна, отец–то кто? Я так понимаю, не Коган?
– Нет.
– Ясно.
Лекарства в капельнице меняют всю ночь. Заканчивается одно, тут же приносят другое. Постоянно мерят давление и слушают сердцебиение плода.
К утру кровотечение останавливается, болезненные спазмы тоже уходят, оставляя место тянущему ощущению в низу живота.
Я настолько вымотана произошедшим этой ночью, что едва из вены вытаскивают иглу, моментально проваливаюсь в сон.
Но не проходит и двух часов, как меня вновь будят, чтобы сделать укол и проверить состояние ребенка.
– Живой? – с надеждой вглядываюсь в лицо доктора, изучающего монитор портативного аппарата УЗИ.
– Да. Сейчас включу звук.
Он нажимает кнопку и тишину палаты разрезает звук бьющегося в бешеном ритме сердечка моего малыша.
Не в силах сдержать слез облегчения, прижимаю к лицу обе ладони.
– Ну – ну! Нельзя волноваться! Иначе опять кровить начнет!
– Я больше не буду!
– Гематома приличная в матке… Долго рассасываться будет.
– Она не вредна для ребенка?!
– Нет. Будут, мажущие выделения – не пугайтесь.
После его ухода вызываю медсестру кнопкой и прошу принести мой плащ, потому что в кармане я оставила телефон.
Нужно сообщить Дане. Пусть даже через Элю, если его номер вновь окажется недоступен. Я очень хочу услышать его, а еще лучше, увидеть.
Маме придется смириться с тем, что мы семья. Я добьюсь для него пропуска в палату.
Забираю смартфон и активирую экран. На глаза тут же попадает уведомление о непрочитанных сообщениях с неизвестного номера. Даня написал?
Жму на него пальцем и удивленно вскидываю брови.
«Доброе утречко))) Хорошо спала? Мне вот выспаться не удалось…»
От кого это?
Листаю ниже и чувствую мощный удар в грудь. Такой сильный, что выбивает из легких весь воздух.
На фото счастливая Алла, голая и постели с моим мужем.
«Данюша был такой голодный, что не давал мне спать всю ночь!»
На следующем снимке она целует спящего Даню в щеку, при этом прижимаясь к его плечу голой грудью.
Изображение размывается. Из–за слез, что стекая по вискам, теряются в спутавшихся волосах.
«Даня хочет, чтобы ты сделала аборт, пока не поздно. Сказал мне вчера по–пьянки, говорит, от тебя одни проблемы…»
Увиденное вышвыривает меня из реальности. Повергает в шок. Я даже шевелиться не могу. Ощущение такое, словно пространство вокруг меня сжимается, а я постепенно проваливаюсь в вакуум.
Сомнений нет. Даня изменил мне. Это не фото из прошлого. Я узнаю и нашу кровать, и наши бежевые в полоску обои, и постельное белье, что вчера утром стелила собственными руками.
Эту ночь они провели вместе. Занимались сексом, пока я в одиночку боролась за жизнь нашего ребенка.
– Юлия! – сильно вздрагиваю, когда меня начинают трясти за плечо.
Действуя заторможено, перевожу взгляд на маму. Я и не заметила, как они с Самойловой вошли в палату.
– Что с ней?! – с тревогой смотрит на меня, обращаясь при этом к Надежде Петровне, – это от лекарств?
– Не должно.
И тут мама замечает зажатый в моей дрожащей ладони телефон.
– Что там?
Выдергивает одним движением, разворачивает экраном к себе. Быстро листает ленту сообщений и злорадно усмехается.
– Сам все сделал, идиот, зря я только напрягалась.
Я обнимаю живот руками и, устало прикрыв глаза, поворачиваюсь к ним спиной. Не хочу никого видеть. Ни видеть, ни слышать. Ни разговаривать…
– Юля, что–то ты мне не нравишься, – подает голос мамина подруга.
– Уйдите, – сиплю еле слышно.
– Давай давление померим.
– Выйдите! – повторяю громче.
Палата пустеет, но через несколько минут Самойлова возвращается, чтобы самолично поставить мне капельницу с успокоительным.
– Ты ребенка–то еще хочешь? Или уже все? Лечиться будем?!
– Будем.
Не знаю, действуют на меня так седативные препараты, или это шок. Но внутри пустота. Словно своим предательством Даня выстрелил в грудь, выбыв из нее все чувства. Оставив зияющую дыру.
Мне не хочется плакать. Ругаться, выяснять отношения. Жалеть себя тоже не хочется.
Вообще, ничего не хочется. Просто отключиться, впасть в кому, чтобы ни о чем не думать.
От меня одни проблемы. Он прав, я это чувствовала. Навязалась ему сама, пристала со своей любовью, залетела сразу же. Пусть и невольно, натравила на него свою мать. Кому это надо?!
Да, я сама во всем виновата! Не Даня и не Алла, а именно я.
Влезла в их пару, увела его у Аллы, перевернула жизнь вверх дном. Повисла на шее камнем со своей беременностью.
Под головой раздается жужжание. Нырнув рукой под подушку, достаю телефон, на экране которого высвечивается «Эля».
Несколько секунд, не мигая смотрю в смартфон, а затем принимаю вызов.
– Юля, – взволнованный голос Дани совершает удар по моей выдержке.
Слышать его больно. Особенно, если знаешь, что это в последний раз.
– Ты сняла обручальное кольцо, почему?
Серьезно?! Он хочет предъявить мне претензию?!
– Где ты сегодня ночевал, Даня? – тихо спрашиваю я.
Он не дурак, должен понять, к чему я веду.
– Дома.
– С кем?
В трубке воцаряется тишина. Но такая оглушительная, что закладывает уши. Лучше бы он оправдываться начал. Соврал, что был сильно пьян и сам не помнит, как все случилось. Сказал, что все равно любит только меня.
Но он молчит. Молчит, полностью подтверждая свою вину.
– Я сделала аборт. У нас не будет ребенка.
– Повтори, что ты сказала, – шипит Даня в ухо.
– Я. Сделала. Аборт. – изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно, проговариваю я.
– Врешь!
– Наш брак был ошибкой. Ты недостоин меня, Даня, – глубоко вдыхаю, пытаясь унять дребезжание в горле, – я подаю на развод. Хочу забыть о тебе, как о страшном сне.
В трубке снова тишина. Но я знаю, чувствую, с каким напряжением он впитывает каждое мое слово.
– С тобой свяжется мой адвокат. Будь любезен, подписать заявление.
– С превеликим удовольствием, – усмехаясь, хрипит его голос.
Отключаюсь, не прощаясь. Желание плюнуть ядом напоследок пресекаю на корню. Не опущусь до уровня его Аллы.
Вот и все. Точка поставлена.
Даня в прошлом. Никогда больше его не увижу, не загляну в глаза, никогда не услышу голоса и не почувствую его рук и губ на своей коже.
Не вдохну его запаха и не скажу ему «люблю».
А моя ложь пусть останется на моей совести. Я оставляю за собой право ответить ему той же монетой.
Первый шок проходит, уступая место тупой боли в груди. Я начинаю задыхаться от подступающих слез. Перевернувшись на бок, глушу рыдания, вгрызаясь зубами в подушку.
Рискую сорваться, дать выход своей боли, но держусь, вспоминая о малыше. Только мысли о нем держат меня плаву. О моем ребенке, у которого никогда не будет отца.
Палата у меня комфортабельная и, соответственно, одноместная. Но в ней все время кто–то есть. Меня постоянно тормошат, ни на минуту не позволяя остаться наедине со своими мыслями. Без конца мерят давление и температуру, колют какие–то лекарства, заставляют принимать пищу и развлекают разговорами. Зачастую, сама Самойлова.
Подозреваю, по просьбе мамы, отвлекают меня от грустных мыслей.
Я же делаю все на автомате. Послушно глотаю таблетки, съедаю все, что приносят, и не капризничаю от того, что на мне от уколов и капельниц уже живого места не осталось. А все потому, что мне, во что бы то ни стало, нужно выносить и родить здорового малыша.
Каждый день ко мне приходит Наталья, приносит свою стряпню и остается не менее, чем на два часа. Ухаживает за мной, как за инвалидом, помогает принять душ, вывозит на прогулку во двор на коляске и много–много болтает.
Мама и папа приходят не чаще двух – трех раз в неделю. И если папа по большей части молчит, то мама не упускает ни единой возможности напомнить, какая же я беспросветная дура.
А мне все равно. Меня не трогают ее уколы, потому что после того, что сделал Даня они ощущаются не более, чем комариные укусы. Я закрываюсь от нее невидимым колпаком и концентрируюсь на внутренних ощущениях, прислушиваюсь к малышу, мысленно с ним беседую.
И, мама, видя, мое состояние, быстро остывает, думает, что я в глубокой депрессии и снова начинает навязывать мне услуги психотерапевта.
А мне не надо! Все, что я хочу, чтобы мне никто о нем не напоминал! Неужели не понятно, если ковыряться в ране каждый день, она никогда не заживет!
Угрозу выкидыша снимают только к двадцати неделям. А выписывают домой на двадцать четвертой с диагнозом низкое предлежание плаценты, гипотония и относительное маловодие.
Несмотря на это УЗИ показывает, что плод развивается нормально и, что это девочка.
Моя Маргаритка.
Правду говорят, дома и стены лечат. Ноябрь приносит с собой не только первый снег, но и успокоение. Несмотря на участившиеся приступы дурного настроения мамы, мне становится лучше.
Растущая в животе дочка вытесняет из меня холодную пустоту и наполняет нежным трепетом и ожиданием чуда.
Надев угги, парку и белую шапку с помпоном, выхожу в сад, чтобы пройтись по свежевыпавшему снегу.
– Погулять вышли? – спрашивает Анатолий Ильич, наш садовник, в зимнее время исполняющий обязанности дворника.
– Да, люблю первый снег, – отвечаю невпопад и спешу отойти в противоположную сторону сада.
Очевидно, старик страдает от дефицита общения, потому что может болтать и час, и два обо всем на свете, о погоде, курсе доллара, размере инфляции, о том, как будучи студентом, каждую осень ездил в колхоз собирать картофель, и как мать однажды нашла сигареты в кармане.
Принять на себя весь этот словесный поток у меня никогда не хватает выдержки, поэтому я стараюсь реже оставаться с ним наедине.
Иду к маминым розам. Они снова ушли под снег в цвету. До последнего радовали нас буйным цветением, а теперь стоят, пригнувшись под белыми шапками.
Жалко. Но так устроена жизнь, всему рано или поздно приходит конец. Обидно, когда это случается неожиданно, как удар со спины. Еще вчера роза цвела, источая тонкий аромат, а сегодня почерневшие бутоны свесили головы.
Набираю в ладонь снега, и сжав его в комочек, наблюдаю, как прозрачные капли, стекая вниз, омывают замерзшую красоту.
Ей уже ничем не помочь. Она мертва.
От раздумий отвлекает звук открывающихся ворот. Мама приехала. Странно, что так рано. Обычно раньше семи не возвращается.
Может, снова себя плохо чувствует?
В последнее время, она часто недомогает. Осунулась, побледнела, иногда, закрывшись в кабинете, плачет. Но на мои вопросы, неизменно получаю: «не твое дело!»
– Юлия! – окликает, заметив меня, – после прогулки зайди ко мне.
Утвердительно киваю и направляюсь дальше по тропинке вдоль дома на задний двор. Хочется посмотреть на хвойники под снегом.