23 глава
—Юль, что там? На тебе лица нет. Что-то с Зоей? Поднимаю глаза и медленно моргаю.
Вот же он, мой Даня. Вытяни руку и можно коснуться. Потрогать, погладить, поцеловать.
Прижаться и умолять заняться любовью, как я и сделала ночью. А потом что? Он отлюбит меня и опять поедет к другой? Это насмешка такая?
Я не замечаю, как Милохин оказывается рядом. Слава богу, уже в трусах. Видимо, что-то в моём лице его испугало, потому что выглядит он озабоченным. Хмурится.
— Ты… — сиплю, пытаясь протолкнуть в горле царапающий ком. — Ты с ней спал? Тогда?
— Когда? С кем?
А как играет! Не понимает он. Зря в фотографы пошёл, такой актёрский талант в землю зарывает.
— С любовью своей, Филатовой.
— Юля… — медленно тянет Милохин, смотря на меня с опаской, словно я бомба замедленного действия. — Ты чего несёшь?
А я именно бомба, потому что ещё немного и взорвусь.
— Сам посмотри.
Я не собираюсь ничего объяснять. Впечатываю в голую мужскую грудь со следами полос от моих ногтей телефон. И отскакиваю подальше. Принимаюсь хаотично собирать своё бельё. Я здесь не останусь.
Даня недоуменно смотрит на мои действия, двигая челюсть из стороны в сторону, и опускает взгляд на экран мобильного.
— Как тебе фотографии? У твоей бывшей, хотя, может быть, и нынешней — откуда мне знать?! — талант… Не думал пойти в модели? — говорю, натягивая трусы.
— Это просто сюр какой-то, — тихо произносит Даня. — Хочешь поругаться сейчас, — выделяет интонацией слово, — из-за этого? Не будь идиоткой, Гаврилина. Естественно, я с ней спал. Этим фоткам может быть как два года, так и…
Мечусь по номеру в поисках лифчика, не стараясь даже прикрыться. Милохин не двигается и ничего больше не говорит, а я буквально чувствую кожей исходящее от него недовольство и напряжение.
Поимел как идиотку… Навешал лапши… Спит и видит, когда свалю, чтобы… что?
— Так и десять дней. Посмотри-посмотри получше! Тебя не было полночи! А я — влюбленная дура! — ждала! Нужно было сваливать уже тогда и отменять эту чёртову сделку, пока… пока всё не зашло слишком далеко….
Останавливаюсь, воинственно сдувая с лица пряди волос.
Никакого лифчика у меня нет. Потому что я была в свадебном платье. И другой одежды у меня тоже нет. Просто блеск!
Фантастика!
— Хочешь найти повод сбежать? — после непродолжительной паузы произносит Даня. — Свалить? Как удобно… Ведь я тебе больше не нужен, — короткий невесёлый смех. — А я ведь поверил в то, что ты серьёзно в меня… мда. Получила, что хотела, и нашла, за что зацепиться?
Теперь уже я недоуменно таращусь на него, уперев руки в бока. О чём он? Это он меня обвиняет?
Сам трахал свою бывшую, пока я спала у него дома и мечтала, чтобы вернулся ко мне. А теперь я ещё и виновата? Зацепилась…
— Отдай мой телефон.
— Да держи. И вали.
— Что?
— Я сказал: так вали, блин, в свой Дубай! — зло произносит Даня.
Проходит мимо, задевая плечом. Бросает мобильный на смятую постель и скрывается в ванной, шандарахнув дверью так, что я подпрыгиваю на месте.
— Ну и пошёл к чёрту… — шиплю обиженно, поджимая нижнюю губу. В душе начинает шуметь вода.
Шумит всё время, пока я пытаюсь упаковаться в платье самостоятельно и не зареветь. Продолжает шуметь, когда, схватив мобильный и кеды, пулей вылетаю из номера.
Уже в коридоре даю волю слезам, размазываю их по щекам. Больно. Как же больно… Хочу умереть, чтобы ничего не чувствовать.
В холле не обращаю ни на кого внимания, а смотрят на меня как на сумасшедшую. Ещё бы! Помятая ревущая невеста — то ещё зрелище… Останавливаюсь рядом с мраморной колонной и, привалившись к ней плечом, хочу вызвать такси.
Убраться отсюда побыстрее.
Смахиваю пальцем блокировку экрана и… умираю… как мечтала буквально секунду назад.
Вместо последнего открытого чата с воблой Филатовой на меня смотрит страница регистрации на рейс в Дубай.
Это платье жутко неудобное. Чтобы не запачкать больше, чем есть, пышные фатиновые юбки, пришлось задрать их почти до колен. Полы в подъезде моют раз в месяц, а свадебный наряд ещё предстоит вернуть.
Вчера меня посетила мысль: а не оставить ли это замечательное и судьбоносное платье себе? Свозить в химчистку, упаковать в вакуумный чехол и повесить в шкаф.
На память. Возможно, когда-нибудь Зоя будет выходить замуж именно в нём.
Сейчас мне хочется плакать и изрезать платье ножницами. Просто чтобы выплеснуть всю свою боль. Как он мог?
Шмыгаю носом, нажимая кнопку лифта.
Не понимаю, зачем ему была нужна она, если в этот самый момент его ждала я? Готовая на всё в его квартире. Захотел освежить память с бывшей, или поставили так финальную точку?
Если взять в расчёт сегодняшние фотографии, точку Филатова опять превратила в запятую.
Звоню в дверь. Ключей у меня нет. Вообще ничего нет, кроме телефона. Хорошо, в приложении такси карточка была привязана, а то пришлось бы тащиться пешком.
— Юля? — отец удивлённо выгибает брови, открывая дверь. — Ты чего тут?
— Домой пришла. Не пустишь? Или замуж отдали, и всё, дорогу забыть?
Папа хмурится, оценивая мой внешний вид. Останавливает глаза на кедах и возвращается к лицу.
— Поругались опять?
— Почему же сразу поругались?
— А ревёшь чего?
— Ничего… зайти можно? Мне собираться пора.
— Куда?
Папа пропускает меня в квартиру, где, судя по тишине, все ещё спят. Бросаю злосчастный телефон на тумбу и опускаюсь на пуфик, принимаясь механически развязывать шнурки. Тяну с ответом, зная заранее, что отцу он совсем не понравится.
Папа стоит рядом, уперев руки в бока, и давит одним лишь своим присутствием на мои и так расшатавшиеся за это утро нервы. Явно не собирается спускать на тормозах первую ссору дочери и любимого — когда только он всех успел в себя влюбить? — зятя.
— В аэропорт.
Желание работать за границей знатно померкло в последние недели. И я всё думала: как же отказаться? Как же остаться? Взвешивала и плюсы, и минусы. Даже список составила, чтобы определиться. В жирных плюсах остаться было наличие рядом близких людей и Дани. А в жирных минусах все остальное…
— С ума сошла? — шипит родитель и кряхтя присаживается на корточки. — Заставляешь отца выполнять всякие акробатические этюды, у меня вообще-то артрит. Что там у вас стряслось?
Оказываемся лицом к лицу, и я по-детски поджимаю трясущуюся губу.
— Он мне изменил…
— Вот те раз. — Папа задумчиво почёсывает подбородок и за ружье почему-то не спешит хвататься. — Он сам тебе так сказал?
— Нет.
— Поймала с поличным? Свечку держала?
— Нет…
— Дала возможность объясниться?
— Не… Что тут объяснять? — шепчу, рассердившись. — Ты на чьей вообще стороне?
— На стороне правды и здравомыслия. Убегать, поджав хвост, не разобравшись в ситуации, — последнее дело. Тем более вы поженились, Юля из-за. У вас теперь семья, за семью нужно бороться. Иногда прогнуться, иногда где-то смолчать и сделать вид, что чего-то не заметила. Умнее надо быть, дочь. Ну что ты, в самом деле?
— Пап, это очень красивые речи. Но он был с другой, когда я… я ждала его. Семья, говоришь? Какая из нас семья? — Всхлипнув, прячу лицо в ладонях. — Нет никакой семьи. Чужие люди…
Щёки горят, виски ломит, слёзы всё не прекращают литься. Так и обезвоживание можно получить. Но я не могу их контролировать, в душе такое смятение творится.
— Самая настоящая. Я запрещаю тебе уезжать. Вот. Давай сюда свой билет, я никуда тебя не повезу.
— Он электронный, — произношу, мотнув головой.
С места не двигаюсь. Нет ни моральных, ни физических сил. Не хочу ни в какой Дубай и оставаться здесь тоже не могу. Нет мне нигде места. Я какая-то неудачница. Вот только покажется, что жизнь наконец-то вошла в нужное русло, всё спокойно и хорошо. Ровно! Как происходит что-то, в очередной раз доказывающее мне да и всем вокруг, что Юля Гаврилина ничего не стоит.
Ещё один всхлип.
Нужно встать. Зайти в комнату. Захлопнуть наполовину собранный чемодан и спуститься вниз. Вызвать такси и… а… переодеться ещё нужно. Не поеду же я в аэропорт в свадебном платье?
— Иногда я жалею, что не застрелил тогда Куликова… — задумчиво тянет папа, выпрямляясь во весь рост.
Смотрю на него снизу вверх. Покачав головой, идёт в сторону кухни и спустя несколько секунд возвращается со стаканом воды. Пихает мне в руки.
— Пей давай.
— Тебя бы посадили…
— Зато твои нервы отчасти были бы целы и отомщены. Вон как этот Куликов на твоей самооценке потоптался, превратил мою девочку в неврастеничку и ходит ещё на своих двоих где-то там. Хвост пушит как павлин. Пусть только явится за Зоей, повыдёргиваю ему перья, будет лысый шастать.
— Забудь уже его, эта история в прошлом, — отмахиваюсь. — Мне нет до него никакого дела. Отболело. Теперь из-за другого всё болит и ноет. Не хочу я здесь оставаться… понимаешь? Вдруг правда изменил.
Папа вновь хмурит густые брови и начинает расхаживать по нашей тесной прихожей взад-вперед. Думает о чём-то сосредоточенно.
— Ладно, — сдаётся. — Собирайся.
Через тридцать минут быстрых сборов мы в полном составе спускаемся к машине. Пришлось разбудить и Зою, и маму — попрощаться. Они, всклокоченные и сонные, решили ехать с нами.
Пристегнув дочь, сажусь к ней на заднее сиденье и беру её крохотную ручку в свою. Она словно знает, что нас ожидает долгая разлука, непривычно тихая и милая.
Пальчиками другой руки тянется ко мне и хватает за волосы, начиная перебирать их.
— Готовы? — спрашивает папа, оглядываясь через плечо.
Смотрит на меня внимательно и выжидающе. Ждёт, что поверну назад. Решительно киваю.
Вперёд, в новую жизнь.
Наверное…
— Ох, Регинка, ну и дуру мы вырастили…
— Дула! Дуля! — вторит Зоя и хихикает, пряча лицо за спинкой кресла. Грожу ей пальцем.
— Папа! Я вообще-то всё слышу!
— Вот и хорошо.
Зажав телефон в ладони, гипнотизирую взглядом чёрный экран. У меня так и не хватило духу ещё раз посмотреть на те фотографии. Открыть чат и удалить их. Сука Филатова. Кобель Милохин! Оба скотины!
Идеальная пара…
А слёзы всё катятся и катятся. Нос уже на сливу похож, распух и пощипывает.
Даня не звонит. Если он ничего такого не делал… Вдруг не спал он с ней? Неужели не хочет оправдаться? Обиделся на то, что я не сказала про билеты?
Так он сам много чего мне не сказал. Например:
«Я люблю тебя, Юля! Не уезжай».
Ничего не сказал.
Только целовал так, что все мысли напрочь улетучивались из головы.
Касаюсь пальцами припухших после ночных терзаний губ и громко всхлипываю.
— Чего ревешь тогда, если умная такая? — ёрничает с переднего сиденья папа, уверенно крутя баранку.
— Ничего!
— Назад, может, повернуть? Если здесь съедем, то…
— Нет!
— Упрямая как ослица. Это у неё от тебя, Регина!
Мама громко фыркает, ничуть не обидевшись. Потому что точно знает, чей мне достался характер. Несколько минут в машине слышны лишь мои приглушённые всхлипы.
— Пацан и свадьбу оплатил и руки твоей просил у меня, а ты… заладила: «Ненастоящий муж, фиктивная семья». Тьфу. У всех бы фиктивных пар глаза так горели, как у вас!
— Миш, — предупреждающе шикает на отца мама, но я уже всё слышала. — Он просил не говорить.
Резко подаюсь вперёд, цепляясь пальцами за водительское сиденье. Просовываю голову между креслами и грозно смотрю на родителей.
— Что ты сказал? А ты? — Поворачиваюсь к маме.
— Ничего, — спешно произносит она.
— Приехали. Выходи.
Папа ударяет по тормозам и, насупившись, смотрит перед собой, на новенькое стеклянное здание аэропорта и прилегающую к нему парковку. Я тоже перевожу туда взгляд и приоткрываю рот.
— Даня! — звонко оповещает нас всех Зоя, тыча пальцами в окно. Данил Милохин собственной персоной.
Мой муж.
Сердце подпрыгивает к горлу от радости. Красивый донельзя, в белой помятой рубашке и брюках от свадебного костюма, с всклокоченными волосами, утренней щетиной и злой как чёрт. По всей видимости, на меня. Сердце падает в низ живота, минуя своё привычное место в грудной клетке.
Остановившись у нашей машины, где мы все сидим в тягостном молчании, упирается руками в крышу и заглядывает в салон. Папа опускает вниз стекло, пожимает Дане руку и докладывает:
— Привёз.
— Спасибо, Михаил, заберу её у вас на пару минут.
— Да уж будь добр, на побольше и не спеши с возвратом. Иди, чего сидишь? — а это уже мне.
— Вы что, сговорились? — бормочу свистящим шепотом.
Не получив ответа от родителей, вздёрнув подбородок, вылезаю на улицу.
Даня достает мой багаж и кивком головы указывает на аэропорт. Развернувшись, медленно идёт в его сторону, тащит за собой чемодан, с особым остервенением задевая колёсами все ямы.
Вздохнув, плетусь следом.
Дроздов останавливается напротив информационного табло, вчитываясь в написанное.
— Туда.
— Ты проводить меня решил? Спасибо, обойдусь, — говорю я. — Вали к своей Филатовой. Я вот сваливаю, как ты и велел!
Надо остановиться, но я как завелась с самого утра, так и не могу найти, где у меня тормоз. К глазам опять подбегают слёзы, успевшие высохнуть при внезапном появлении Милохина. Я и не думала, что он появится здесь. Не мечтала.
Мне нужно знать, очень нужно, что у него ничего не было. Ни с Филатовой, ни с другой какой-то женщиной в тот небольшой промежуток времени, пока мы «играли» в пару.
Даня молча доходит до нужной мне стойки регистрации и отпускает ручку чемодана, оставляя его стоять между нами.
Смотрит мне в глаза, затем спускается к губам. Сглатывает. Вижу, как дёргается его острый кадык и он на секунду опускает ресницы. Догадка болезненно простреливает сердце, разливаясь жгучей болью под рёбрами.
Прощается.
Он со мной прощается.
— Зачем ты здесь? — спрашиваю, переминаясь с ноги на ногу. — Скажи хоть что-то…
— Я тебя люблю, — чётко произносит Даня, глядя на меня. Воздух со свистом покидает мои лёгкие.
— Что?
— Я тебя люблю. И, если ты действительно хочешь улететь работать, если это действительно твоя мечта, я тебя отпускаю. Лети. Работай. Живи.
— Дань…
— Держать рядом с собой насильно не буду, хотя не стану скрывать, мне очень понравилось держать тебя в своих руках.
У меня нет слов, я смотрю на него, широко распахнув глаза. Покачнувшись, потому что не держат ноги и трясутся коленки, хватаюсь за ручку чемодана, чтобы не упасть.
Даня болезненно морщится и качает головой. Кусает нижнюю губу, оставляя на ней белый след от зубов, и, сжав кулаки, отворачивается. Мне больно оттого, что больно ему. Он выглядит несчастным, расстроенным, действительно разбитым.
А ещё он прощается… со мной.
— Я не хочу уезжать от тебя, но я должна знать: те фото… она… они настоящие? — выдавливаю из себя.
Вцепившись в ручку чемодана, двигаю его в сторону, а сама делаю крохотный шаг вперёд. Даня возвращается глазами ко мне.
— Я тебе не изменял. У меня и в мыслях не было. Боже, ты же Юля Гаврилина! Девчонка, по которой я сох почти пять лет без перерыва.
— Ты встречался с другими.
— А ты от другого родила. И что теперь?
Делаю ещё шаг.
— Ты был без футболки и с расстёгнутой ширинкой.
Впиваюсь взглядом в его лицо, стараясь уловить хоть малейший намек на враньё или лукавство. Хоть что-то, что может меня оттолкнуть.
Даня лишь бесконечно устало качает головой и вдруг двигается с места. Тоже шагает навстречу. Между нами не больше тридцати сантиментов.
— Ей стало плохо в подъезде, было плохо в квартире. Живет Таня одна. Я просто остался ненадолго, проследить, чтобы она не захлебнулась. Её постоянно отключало. В бреду она начала болтать про поджог, до этого я её лишь подозревал, улик у меня не было. А тут созналась. Как только ей стало лучше, я рванул к тебе. Всё.
— Ты прогнал меня, — произношу тихо.
Я почти сдалась, почти ему верю. Даня хороший парень, не зря я несколько раз в шутку называла его джентльменом. Это в его духе — помочь своей бывшей не заблевать квартиру и не умереть.
Мысленно усмехаюсь. Сушёная вобла, видать, совсем отчаялась. Потому что знала: даже будучи с ней, он всегда был моим. Я приподнимаю лицо, Даня, наоборот, опускает своё. Теперь мы ещё ближе.
Его дыхание щекочет мой лоб.
— Я разозлился на тебя. Не думал, что твой отъезд будет так скоро. Могла бы и предупредить.
— И всё равно готов меня отпустить работать в другую страну?
— Да.
— Почему?
— Потому что хочу, чтобы ты была счастлива.
Даня наклоняется чуть ниже, зависая напротив моих губ. Кончиками пальцев касаюсь его напряжённой шеи, веду по тёплой бархатистой коже и останавливаюсь на быстро бьющейся венке.
Он нервничает. До сих пор не уверен, выберу его или улечу. Глупый.
— А что, если я скажу, что счастлива лишь рядом с тобой?
— Я скажу: к чёрту Дубай. Поехали обратно в отель, у нас медовый месяц, моя Юлия Милохина.