2 глава
Милохин замирает, и теперь уже он оглядывает моё невысокое и тщедушное тельце с головы до ног, словно видит впервые. Ноздри его раздуваются, желваки на шее напрягаются, а взгляд, в котором последние минуты прыгали искры неподдельного веселья, становится холодным, почти злым.
— Ты предлагаешь мне деньги, Юлька? — с вибрирующими нотками в голосе спрашивает Даня.
— Я предлагаю тебе помощь, если она тебе нужна. Люди так делают. Приходят на взаимовыручку. Могу и деньги предложить, если надо. Возьму кредит. Дам расписку. Надо?
— Не надо. Ещё раз — нет, Гаврилина. Могу в письменном виде дать отказ и отправить по почте, если так будет понятнее. Твоё предложение меня не интересует, но я искренне надеюсь, что ты сможешь найти выход и решить свои проблемы. При этом не засунув свой хорошенький нос в мои.
После этих слов Даня обхватывает мои плечи и, чуть сжав их пальцами, двигает меня в сторону, освобождая себе дорогу. Смотрит в моё лицо несколько секунд, словно собирается ещё что‑то сказать, а затем качает головой и, усмехнувшись, идёт мимо.
Безмолвно смотрю вслед его удаляющейся двухметровой фигуре, понимая, что мужа в лице Милохина мне не видать как собственных ушей.
— И это твоя благодарность за то, что четыре года назад я научила тебя сносно целоваться? — кричу в широкую спину.
Даня запинается на ровном месте и останавливается. Оборачивается через плечо, прищурив глаза, и хриплым, словно не своим голосом произносит:
— Что ты сейчас сказала, Гаврилина?
Кажется, последнее замечание всё же было лишним. Кажется, стоило смириться с поражением и вернуться в аудиторию перебирать кандидатов в фиктивные мужья дальше. Только вот я уже так загорелась идеей, что в загс меня поведёт Милохин, что просто не смогла смолчать!
— Мне повторить? — вздёргиваю подбородок повыше и складываю руки на груди.
— Рискни.
Дословно повторять что‑то не хочется. А вспоминать о тех поцелуях было ошибкой. И то, что они вообще были… это было фатальной ошибкой моей бурной юности. О таком даже подружкам не рассказывают. Просто тихо хоронят в уголках своей памяти и надеются, что данный позор никогда не найдет выход наружу.
— Мог бы быть и посговорчивее. Я в своё время помогла тебе, теперь твоя очередь возвращать долги. Ничего личного!
— Как же ты меня достала, Гаврилина, — мотнув головой, произносит Даня.
— Я ещё даже ничего не успела сделать, Данечка! — вставляю ехидно.
Он несколько секунд о чём‑то думает, словно взвешивает все за и против, и вдруг начинает идти обратно ко мне. Широким уверенным шагом. Мне бы хотелось узнать, что он там только что решил в своей голове. Где будет прятать мой расчленённый труп? И я собираюсь об этом спросить, но вмиг тушуюсь, стоит повнимательнее взглянуть в лицо Дани.
От Милохина исходит мощная аура ярости и чего‑то ещё. Смотрит давяще, принуждая мою тонкую фигурку никуда не двигаться. У меня даже ладони вспотели и язык к нёбу прилип. Лучше б вообще отсох! Все беды в моей жизни — от болтливости.
Даня широкими шагами пересекает коридор. В котором, на минуточку, ни души! Все, как прилежные ученики‑первоклашки, слушают бубнёж декана, доносящийся из приоткрытой двери аудитории.
Не стоило его бесить.
— Эм. Ты, кажется, собирался уходить, — решаю напомнить, потому что уже я пячусь назад к стене, до тех пор пока спины не касается прохлада бетона.
— Да ну? — обманчиво мягко интересуется Даня, ставя ладони около моей головы.
Видимо, первый шок от моего внезапного напора прошёл, и сейчас Милохин выглядит совсем иначе.
Злой, уверенный в себе и очень нахальный. Такого Даню Милохина я не знаю. Никогда не видела, не имела возможности познакомиться. Он всегда был где‑то на периферии моей студенческой жизни. Мы редко пересекались и до сегодняшнего утра перекинулись разве что парой фраз.
А сейчас он смотрит на меня так, как давно никто не смотрел. Жадно. Раздевает глазами, бесцеремонно скользя взглядом ниже моих ключиц. Мажет по моей груди и опять возвращается к лицу.
Глаза в глаза.
Капкан захлопнулся. Хищник обернулся добычей.
Кожа покрывается мурашками. Весь мой боевой запал и энтузиазм, распалявший моё нутро ещё секунду назад, сдулся как по мановению волшебной палочки.
— Да? — пищу неуверенно. — Дань, ты чего?
— Я теперь тоже кое‑что умею, Гаврилина. Показать?
— Можно я откажусь?
— А это был риторический вопрос, Юля.
Даня бесцеремонно вторгается в мое личное пространство, стремительно сокращая расстояние между нашими лицами. Задевает своим носом мой, делает глубокий вдох. Мгновение, и его дыхание обжигает мои губы. А потом уже его наглые губы осторожно накрывают мои.
Широко распахнув глаза, я оторопело наблюдаю за подрагивающими ресницами Милохина. Ловлю его движение ртом и теряюсь от внезапного напора мягких мужских губ. Он демонстрирует мне все свои умения, покусывая и щекоча мои губы языком. Его поцелуй выбивает из равновесия до такой степени, что слабеют колени.
Качнувшись вперед, упираюсь руками в плечи Дани. Пытаюсь сдвинуть эту скалу с места, чтобы глотнуть воздуха. У меня кислородное голодание и тепловой удар. Это безумие нужно прекратить! Сейчас же! Я не хочу с ним целоваться. Не хочу?
Наконец мне удается увернуться. Почему я не сделала этого раньше, даже думать не хочу!
Чужие губы задевают мою щеку и мочку уха в ужасно чувственном касании. Волна тепла прокатывается по телу и концентрируется внизу живота, мне приходится зажмуриться, чтобы не спалить перед Милохиным все свои оголённые эмоции.
— Так ты… — прочищаю горло, голос внезапно стал очень хриплым, — женишься на мне?
— Не в этот раз, Гаврилина, — так же сипло отвечает Даня.
Он продолжает нависать надо мной, опираясь на собственные руки. Дышит так, словно пробежал на время стометровку. Рвано и часто.
Один глубокий и шумный вдох‑выдох, щекочущий мои волосы, и Милохин лишает меня своей близости. Молча отстраняется и уходит.
Открываю глаза, только когда его быстрые шаги стихают парой этажей ниже.
Возвращаюсь в аудиторию и мешком опускаюсь на место рядом с Алкой.
— Ну что? Согласился? — шепчет подруга, смотря на меня с нескрываемым любопытством.
Костенко перевесился через свой стол, чтобы быть к нам поближе.
— Ну как? Денег дала?
— Никак. Слушать не стал, — бросаю в ответ.
Смеяться хочется оттого, как вытягиваются их лица. Парочка «сватов» переглядывается.
— А чего же ты так долго? — удивляется Алла.
— Нужно было показать ему сиськи! — со знанием дела говорит Вит, за что тут же получает затрещину от Волковой. — Ай! Чего такого‑то?
Отворачиваюсь от этих двоих под предлогом проверить мобильный. На самом деле — чтобы скрыть горящие щеки и губы.
Не хочу анализировать и думать о том, что сейчас произошло в коридоре. Но мысли, как тараканы, навязчиво лезут в голову, транслируя мне бегущую по кругу строку: «Даня Милохин умеет целоваться». Не могу не согласиться. И делает он это просто феноменально.
***
Евгений Викторович отпускает нас через час. Он пристально изучал дипломы всех желающих — а мы с Аллой входим в это число — и давал ценные рекомендации по быстрым правкам и презентации. Защита назначена через неделю.
— Страшно, — бормочет подруга, запихивая свои вещи в сумку.
— Не то слово.
— Отсутствующим передайте, что с них будет особый спрос, — громко, чтобы перекричать гул голосов, произносит декан. — Кто настаивал на этой встрече? Вы! Мне она на фиг не нужна, я, может, рад буду вас всех завалить.
— Да ладно вам, Евгений Викторович. Пощадите, — умело подлизывается Костенко и протягивает декану руку для пожатия. — Бывайте, дамы.
Обернувшись к нам, Виталик поднимает ладонь и, подмигнув, выходит из аудитории.
— Какой же он всё‑таки неопрятный, — Алла, прищурившись, провожает взглядом его длинную нескладную фигуру и в отвращении передёргивает плечами. — Не хватает ему женской руки. Приодеть бы, причесать, вымыть!
— И?
— И будет завидный жених. Ты видела, какого он роста? И тощий такой. У отца новая пассия, как раз владеет модельным агентством. Как думаешь, если добыть пару фоток нашего Костенко и отправить ей? Мне кажется, у него есть потенциал, — задумчиво произносит Алла, постукивая длинными острыми ногтями по чехлу своего телефона.
Не могу сдержать смеха.
— Алла, ты не только в сводницы подалась, но и модельным агентом стать хочешь? Напомни, зачем тебе этот диплом?
— У меня глаз на внешность намётан! Не пропадать же такому таланту?
Подруга шутливо пихает меня в плечо, и мы, ещё раз рассмеявшись, выходим из аудитории вслед за Костенко. Я буду по ней очень скучать. Мы познакомились на первом курсе и сразу как‑то нашли общий язык. Алла весёлая, непосредственная, иногда своей наивностью напоминает мне ребёнка. Но в то же время она очень добрая и настоящий друг. Очень надеюсь, что наша дружба будет длиться годами и мы не отдалимся, даже когда мне придётся уехать.
Нахмурившись, поправляю ремешок сумочки. Если у меня получится уехать.
Постукивая каблуками, выходим из университета на душную майскую улицу.
— Взять хотя бы твоего будущего мужа… — говорит Алла, опуская на нос солнцезащитные очки, и поворачивается ко мне.
— Кого?
— Милохина! Он на третьем курсе вес поднабрал, раскачался в рост пошёл. Стрижку модную сделал, шмотки сменил. И сразу спрос у противоположного пола заимел. Танька из двадцать первой группы, встречалась с ним пару месяцев в том году. Рассказывала, там есть на что посмотреть и что пощупать. Говорила я тебе, есть у него потенциал. Я таких сразу вижу! А ты: «Он целуется как жаба». Умора.
— Да уж. Обхохочешься, — отзываюсь глухо, расстёгиваю пуговицы на пиджаке, стягивая его с плеч.
Что‑то мне жарко. От погоды или оттого, что Алкин язык без костей опять болтает о Милохине.
Украдкой оглядываю студенческую парковку. Насколько я знаю, Милохин иногда приезжал на занятия на байке. Ни мотоцикла, ни Дани в обозримом радиусе не нахожу. Куда он сбежал так быстро с последней преддипломной консультации? Кто ему позвонил? Он сказал, девушки у него нет. Наврал? А…
Так!
Что за ревнивые мысли, Гаврилина!
Пусть катается по своим делам и дальше. Через две недели наши жизни разойдутся по разным сторонам и концам света. Если, конечно, на землю не упадет метеорит, и Даня Милохин вдруг не передумает и не станет моим фиктивным мужем.
— Вон из жабы какой принц получился. Теперь нос воротит, выбирает. А помнишь, раньше… — Алла хихикает и опускает очки на кончик носа. Смотрит на меня хитренько, продолжая посмеиваться. Улыбаюсь, слушая её. Классная она девчонка. — Раньше при тебе краснел, как варёный рак, и слова путал…
Знала бы Алла, как часом ранее её пугливый и строптивый Даня, заставил мои коленки позорно подогнуться, а мои губы почти раскрыться навстречу его. Почти…
— Ты в рекламные агенты и к Милохину подалась? — хмыкаю, стараясь скрыть одолевающее меня смятение.
— Надо было его тогда себе брать, а не на смазливую морду Куликова вестись. Красивый, только мозгов одна извилина, которая умеет думать исключительно прямо. Шаг влево, шаг вправо — короткое замыкание, — продолжает подруга.
— Зато от Куликова у меня есть Зоя.
— Главное, чтобы интеллектом пошла в тебя.
За лёгкой болтовней мы доходим до кованых ворот, ведущих во внутренний дворик университета, и там расходимся. Алла бежит к своей белой новой «БМВ», а я бегу в сторону остановки, где меня ждёт белая и не совсем новая маршрутка.
Сажусь на свободное место у окошка и достаю из сумки телефон с наушниками. Краем глаза цепляюсь за мелькнувшую в окне знакомую коренастую фигуру своего бывшего. С удовольствием замечаю, что сердце стучит ровно и никуда не торопится. Я давно переболела Куликовым и пережила его предательство. С дочерью он видится не так часто, как ей хотелось бы, но деньги на содержание присылает регулярно.
Упрекнуть мне его не в чём. Но и иметь с ним что‑то общее не хочется, наши отношения сводятся ежемесячно к нескольким сообщениям в мессенджере по поводу Зои.
Я немного приврала Милохину: Женька не женат. Только я никогда не попрошу его жениться на мне, пусть даже и фиктивно.
Мы это уже проходили.
Пожениться мы планировали на следующий год, летом, после того как наша малышка отметит свой первый день рождения. Тогда мне было всего девятнадцать, и я верила в любовь до гроба. Одну единственную и на всю жизнь. Такую любовь, от которой захватывает дух, словно летишь в свободном падении и никогда не упадешь на землю, ведь за спиной растут крылья, готовые в любой момент поддержать тебя на высоте.
Женька Куликов был для меня именно такой любовью. Первым настоящим парнем, с которым у меня было всё. В том числе и незапланированная беременность. Он с самого начала был против аборта и решил разделить ответственность. Посоветовавшись с родителями, мы решили оставить ребёнка. Обе бабушки были на седьмом небе от счастья. А потом Куликов сбросил меня беременную с воздушных волшебных замков на твердую землю.
Закрутил роман на стороне, разбил мне сердце и оставил меня и нерождённую дочь, обделенными вниманием мужа и отца.
Мой папа, подполковник областного отделения полиции, ушёл в отставку на пенсию и с радостью молодого отца посвятил себя внучке. Так я смогла продолжить обучение. Залечить душевные раны и продолжить наслаждаться молодостью и студенческой жизнью, как и жизнью молодой матери‑одиночки, в полной мере.
***
Дом встречает тишиной. Папа с малышкой, скорее всего, ещё на прогулке, а мама в свой выходной любит сходить на рынок за свежими овощами и фруктами, а потом обычно присоединяется к ним.
Вешаю сумку на крючок в прихожей и скидываю тесные туфли. Блаженно закрываю глаза, разминая пальчики. На кухне залезаю в кастрюльку, стоящую на плите, и запихиваю в рот кусок котлеты. Есть свои прелести в жизни с родителями, например, всегда полный холодильник еды! Но иногда категорически не хватает личного пространства. Особенно когда в старой двухкомнатной хрущёвке живёт четыре человека и одна кошка, а туалет и ванная совмещённые.
С рождением Зои родители отдали нам свою спальню. Предварительно сделав небольшой ремонт. Комната хоть небольшая, но очень светлая и солнечная. На подоконнике множество цветов, в основном мамины любимые фиалки. Рядом с окном мой старый письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Кроватка Зои придвинута к моей, переднюю стенку мы сняли. Игрушки разбросаны на ковре и кровати в ожидании своей маленькой хозяйки.
Сердце щемит.
Я прожила в этой квартире всю жизнь. Здесь прошло моё детство. Именно сюда мама и папа привезли меня с роддома в розовом клетчатом одеяле. В коридоре, на старом куске обоев, который папа специально оставил при ремонте, красуются отметины моего взросления. Маленькие чёрточки с именем, датой и ростом в тот момент. Рядом теперь есть точно такие же Зоины.
Как я уеду? Как оставлю всю свою небольшую семью? Дочь, маму и папу. Больше у нас никого нет. Так ли сильно мне нужна эта работа? Тем более после того как арабы выставили эти свои странные условия. Муж им нужен. Без мужа я им не нужна. Дурацкие правила.
Обвожу взглядом комнату и, вздохнув, иду к шкафу. Переодеваюсь в домашние шорты и майку. Волосы завязываю в высокий хвост. Достаю ноутбук, надо внеси правки в диплом. И, может, зарегистрироваться на сайте знакомств? Где вообще в современном мире люди находят вторую половинку? На улице? В парке на пробежке? Или в ТЦ во время закупки еды на неделю?
В замке проворачивается ключ, и в коридоре слышатся тихие голоса родителей. Выхожу к ним.
Папа наклоняется над прогулочной коляской и вытаскивает оттуда сонную, начинающую похныкивать Зою. Розовая панама съехала набок, в ручке зажат букет из одуванчиков. Маленькая и милая. Моя малышка.
— Привет. Уснула? — спрашиваю, подходя ближе.
Снимаю панамку с маленькой головки и приглаживаю светлые мокрые волосы, любовно разглядывая сонное кукольное личико.
— Нагонялась, — смеётся мама. — Букет тебе собирала.
Разжимаю пальчики, освобождая цветы. Надо поставить их в вазочку, потому что после сна командирша обязательно будет их искать. Ничего нельзя выкинуть, если не хочешь потом слушать сорокаминутную истерику. Именно поэтому я храню все сломанные игрушки в отдельном пакете и бережно и не очень собираю все поделки и рисунки Зои.
— Вырубилась в лифте, — тихо произносит отец, покачивая малышку. — Дал ей пюрешку. Так и знал, что до дома не дотянет.
— Галопом неслись, — кивает мама. — Юля, протри ей ручки. Хватала ведь всё подряд!
— Давай её мне. Положу в кроватку.
Аккуратно забираю свою совсем не тяжёлую ношу, прижимаю к себе тёплое тельце и вдыхаю родной запах. Пахнет ванильным печеньем и молоком. Целую влажный лобик. И ещё раз. Не могу… люблю до неба.
— Ляжешь с ней или придёшь пить чай? — шепчет мама и приподнимает вверх пакет. — Пирожки с капустой и устрицы с маком принесла.
— Приду. Новости есть, — шепчу в ответ.
— А я бы поспал, — бормочет папа и скрывается в ванной, где тут же начинает шуметь вода.
В кроватке снимаю с Зои сандалики и стаскиваю носки, на пол тут же высыпается гора песчинок. Вот куда исчезает весь песок с детских площадок! Влажными салфетками протираю ладошки и, прикрыв малышку розовым одеялом, подкладываю под бок белого плюшевого мишку, который когда‑то охранял ещё мои сны.
Тихо прикрыв за собой дверь, выхожу в коридор. На два с половиной часа тишина в доме обеспечена.
На кухне мама гремит посудой, накрывая на стол обед для папы и чай с булочками для нас.
Родители негромко препираются. Лёгкий ветерок шевелит тюль. В центре стола стоит небольшая баночка из‑под солений, в которой устроились жёлтые одуванчики.
Присаживаюсь на свободный стул напротив папы и, подперев кулаком подбородок, ложкой мешаю горячий чай.
— Когда защиту поставили? — деловито интересуется мама, двигая ко мне
тарелку с пирожками.
— Через неделю, если всё будет нормально…
— Конечно будет, с защиты ещё никого не отчисляли, — хохотнув произносит отец. — Не трясись раньше времени. Как собеседование? Берут?