28 глава
Чувствую на губах соленую влагу и удивленно отстраняюсь.
— Больно? Ударилась?
Ладно, я вру самому себе, я знаю, почему она плачет. Острое чувство дежавю не дает сделать вид, будто я волнуюсь за больную голову. Точно так же она прижималась ко мне в офисе, когда искала защиты, в сауне, когда подумала, что я сейчас отдам ее кому-то на потеху. Нервная система не железная, для одной маленькой девочки все это слишком.
А я не знаю, что сказать. Не знаю, как заставить ее поверить, что все закончилось, что обжигающей ненависти больше не осталось, а вместо нее — выжженная пустыня. Что я понятия не имею, как и нахрена жить дальше и Машка, пожалуй, единственный якорь, который еще держит у берега.
Я не умею просить прощения. Не умею обещать светлое будущее. Не умею утешать и уж точно не умею любить.
— Не плачь. Машка услышит, испугается.
— Все в моей жизни зависит от тебя… дочь. Работа. Что-нибудь, не принадлежащее тебе еще осталось?
— Ну ведь квартира на тебя записана, да?
Плач переходит в нервный смех. Я все еще держу ее в руках, вдыхаю запах, прижимаю ладонь к затылку и чувствую на губах соленый привкус слез. Невольно в невеселые мысли врываются жаркие фантазии. Если бы не дочь в соседней комнате, уплетающая вафлю с молоком, я бы воспользовался доверившейся мне Вишней и выпустил ее только утром.
— Давай уложим Машу и поедим, — говорю я. — Иначе драматичную сцену вероломно испоганит урчание моего желудка.
— Я сейчас переоденусь и расправлю кровать. Тебе придется спать с Машей…
— Нет, — отрезаю я. — Ложись с ней на нормальную кровать. Я буду на диване. Он достаточно большой.
— Он не раскладывается…
— Детка, я так часто летаю, что способен уснуть даже в ванной. Детской. Железной. Хватит со мной спорить. Пойду, поищу что-нибудь съестное в твоем холодильнике.
Наверное, на кровати мы и втроем поместимся. Но, думается мне, на диване будет проще. Чем дальше от нее, тем проще.
Пока Юля переодевается и застилает постель, я иду на кухню и осматриваю содержимое холодильника. Нахожу банку с хумусом, пакет с хлебцами, упаковку свиных ребрышек и кисло-сладкий соус. Пожалуй, сойдет, хотя кто вообще ест на ночь ребра? Но я так голоден, что готов сожрать не только ребра, но и остальную часть несчастной свиньи.
— Мы будем ночевать у мамы? — спрашивает Машка.
— Да, сегодня будем ночевать здесь.
— А у меня нет пижамки.
— Ничего страшного, мама даст тебе какую-нибудь футболку.
— Машенька, идем умываться и ложиться спать, — слышу голос бывшей из спальни.
Сколько лет я не готовил? Очень много. Почти забыл, как это делается, благо есть интернет и куча рецептов на любой вкус и цвет. Хотя какой здесь может быть рецепт? Замариновать наспех ребра, скидать в пакет для запекания и постараться не спалить плиту. Жалко все-таки, квартира новая.
Изучаю бар, но пить сегодня не хочется. А вот наличие некоторых дорогих и серьезных вин меня весьма интересует. Вишенка не из тех, кто собирает бутылки. Значит, отец подогнал ей квартирку вместе с содержимым.
Откупился за мои грехи? Пожалел невестку, вынужденную ютиться на окраине?
Черт, я как будто не о Вячеславе Милохином думаю. Я бы куда охотнее поверил, что он с этого что-то поимел, но что можно получить с Юльки?
— Уснула, едва свет погасила, — слышу ее голос, оборачиваюсь и понимаю, что с нее можно получить.
Придется приложить дикое нечеловеческое количество усилий, чтобы сдержаться. На ней черное коротенькое домашнее платье, открывающее ноги. Оно одновременно и скрывает фигуру, и мягко рисует соблазнительные очертания. Хуже было бы, если б она вышла в какой-нибудь рубашке, у меня сорвало бы крышу мгновенно, но и сейчас все неплохо.
— Ты делаешь мясо? — принюхивается и улыбается. — Вот это да. Не знала, что ты умеешь готовить.
— Гугл умеет все. — Я пожимаю плечами.
— На самом деле я так устала, что могу выпить чаю и отрубиться.
— Тебе придется со мной поужинать…
Блять. Я не могу спокойно смотреть на припухшие губы и растрепанные пшеничные волосы, на голые коленки, пушистые и влажные после умывания ресницы. Она стоит нестерпимо близко. На самом деле в полуметре, но мне кажется, что я чувствую ее близость даже с такого расстояние.
— Да к черту, — бурчу себе под нос, и притягиваю ее к себе.
Юля делает вялую попытку высвободиться, но даже не пытается всерьез сопротивляться. Я целую ее медленно, растягивая пытку. Ведь знаю, что нельзя, что невозможно заниматься сексом, когда только уснул ребенок. Что мы расстались, развелись, я вычеркнул бывшую жену из жизни. Десятки раз клялся, что не прикоснусь больше к ней, что она осталась в той, старой жизни.
А сейчас не могу оторваться.
— Нет… — тихо произносит она.
Но это «нет» такое неуверенное и определенно значит не «я не хочу тебя», а что-то вроде «я до безумия тебя хочу, но мозг еще сопротивляется, потому что есть тысяча причин этого не делать».
— Я просто поиграю… совсем чуть-чуть…
— Я тебе что, пластиковый паровозик?
— Ты прекрасно поняла, что я имел в виду. Паровозик… ты куколка.
— А ты медведь. И нифига не плюшевый. С треском ломаешь елки не обращая внимание на мелочь, которая попадается под ноги.
Подхватываю ее и сажаю на стол, благо он совсем пустой. Она болтает, потому что нервничает, догадываясь, чего мне хочется. Целуя, провожу ладонями по ее ногам, задираю платье, цепляю пальцами края тонкого кружева трусиков, стаскивая их с нее. Чувствую, как коготки девушки впиваются в плечи. Мягкими осторожными движениями ласкаю внутреннюю поверхность бедер, поглаживаю чувствительную кожу.
- Остановись, пожалуйста… — шепчет, а я делаю все ровно наоборот: укладываю ее на стол и развожу ноги в стороны.
Простое движение, раскрывающее ее для меня, отдается внутри болезненным спазмом неудовлетворенности. А Вишню словно пронзает разрядом тока — она выгибается, закусив губу.
Я очень хочу попробовать ее на вкус. Услышать слабый стон, почувствовать абсолютную власть над ее телом. Мысль о том, что ее никогда так не ласкали, как наркотик, дурманит голову. Я медленно касаюсь языком набухшего чувствительного клитора, втягиваю его в рот.
Новое ощущение для нее и для меня.
Ее бьет мелкая дрожь, а стоны заглушает ладонь, которую Вишня прижимает ко рту, чтобы не издать ни звука. И для меня становится принципиальным вырвать у нее этот стон, снести остатки самоконтроля. Наверное, она права, и нам стоит быть очень тихими, но крышу сносит окончательно.
Приходится удерживать извивающееся тело, чтобы не прерывать сладкую пытку. Настолько сильную, что Юле хватает пары минут. Я проникаю в нее языком, пальцами быстро и ритмично сжимаю чувствительный бугорок. Почти чувствую момент, когда Вишню накрывает оргазмом, не отпускаю ее, продолжая мучить, толкаю в самую бездну и все-таки получаю свой долгожданный тихий всхлип, после которого сопротивление окончательно стихает — и в моих руках, под моими губами, абсолютно расслабленная безвольная безумно сексуальная девочка.
Просунув руки под поясницу, поднимаю ее, усаживаю, убирая с лица волосы, чтобы заглянуть в глаза. Что я хочу увидеть там? Не знаю, они темные, почти черные, затуманенные пережитым удовольствием. Мягкие прядки ее волос падают мне на лицо, щекочут шею.
— Что мы творим… — Голос доносится будто издалека. — Данечка… так же нельзя… ты же ушел… я тебе не нужна.
Она проводит руками по моим волосам, по щеке. Неожиданно приятное ощущение, которое быстро заканчивается. Я готов как кот подаваться ласке, подставляться под ее руки. Но увы — смелости и нежности Юли хватает только на один раз.
— О чем ты сейчас подумал? — вдруг спрашивает она.
Для разнообразия решаю ответить честно:
— О том, что пока мы жили вместе, ты часто так делала, а я раздражался и уворачивался.
— И что?
— Дурак был. Это приятно.
Она смеется. Тихо, грустно, устало, но смеется. А руки убирает, и я чувствую разочарование. Могла бы погладить еще разок…
— Я пойду спать, — шепчет Вишня.
— А ребрышки?
— Не могу. Не хочу. Я устала…
Она так сладко зевает, что и я готов наплевать на ребрышки, только бы забраться под одеяло, прижать к себе теплую расслабленную девочку и проспать до утра, послав в задницу все будильники. Выспаться от души, а потом сделать что-нибудь дурацкое, но приятное. Поехать в лес, например, или вывезти Машку на горки. Купить горячую булочку в палатке на ярмарке и кормить Юльку, пока ребенок пропадает на покатушках.
Или просто остаться здесь еще на одну ночь, не возвращаться в холодный пустой дом, напоминающий о разном и не всегда приятном.
— Я очень хочу спать, Дань. Пойду.
— Иди.
Мне кажется, она не столько хочет спать, сколько боится, что я потребую продолжения, но спорить и убеждать ее нет сил. Пусть поспит, после удара головой это полезно. А я, пожалуй, все-таки поужинаю, пусть и в гордом одиночестве. Оно все же отличается от привычного. Хоть я сижу за столом совершенно один, в соседней комнате сладко спят девчонки.
Одна из них любит меня, не взирая ни на что, просто потому что я ее отец. А вот со второй все намного сложнее.
Юлия
Я просыпаюсь от солнца, пробившегося сквозь неплотно задернутые шторы. Оно слепит глаза, и несколько минут я лежу, зажмурившись, слушаю, как сопит Машка. Она не спит, листает какую-то книжку и хихикает. Родная, домашняя, в моей футболке, которая ей велика. Растрепанная, взъерошенная, довольная чем-то.
— Мама, ты проснулась!
Бросает свою книжку, жмется ко мне, подставляется, чтобы я ее погладила. Больше всего на свете я хочу просыпаться так каждое утро. Видеть дочь, обнимать, беситься с ней перед завтраком.
— Судя по щебетанию, вы обе проснулись, — слышим мы Даню, а следом за голосом появляется и он сам.
— Па-а-апа-а-а!
— Так, динозёвр, марш на кухню, завтракать. Давай-давай, ты у меня час канючила манную кашу. Я тебе ее сварил, она уже остыла и ждет тебя на столе.
Когда Машка уносится, добавляет для меня:
— Сварил с третьего раза. Слава ютубу!
— У меня больше нет кастрюли, да?
— Есть. Просто подгорелая. Зато у тебя хорошая вытяжка — даже не воняет.
— Как я все это пропустила?
— Кто-то очень крепко спал. По вполне объективным причинам.
Заливаюсь краской, тело мигом вспоминает ощущения прошлой ночи и нагло требует еще. Но вредность сильнее: я напускаю на себя равнодушный вид и только пожимаю плечами.
— Только не говори, что не понравилось. А не то я проведу работу над ошибками.
Бывший садится на постель, а я на всякий случай отползаю к краю. С него станется пойти в новую атаку, Машка-то надолго занята манкой: пока выковыряет все комочки, пока порисует ложкой на дне тарелки рожицы. Можно успеть вторую Машку заделать… тьфу, какая дурь в голову лезет.
— Ты сейчас опять свалишься, — укоризненно говорит Даня. — Иди сюда, я посмотрю шишку.
Я не успеваю увернуться: он хватает меня за руку и подтаскивает к себе, собирая одеяло и плед, которым я ночью укрывала Машу. Разворачивает меня к себе спиной и что-то там делает в волосах. Немного больно, шишка там, должно быть, знатная.
— Болит?
— Нет.
— Врешь.
— Не вру. Если не трогать, не болит.
— Повезло тебе. Сотряс не поймала, шишка маленькая. Один ноль в пользу Юли. Иди, поешь мою кашу. Может, сравняется.
Манка от Милохина? Даже не знаю, пугает меня она или интригует. Очень хочется завалить его дурацкими вопросами: положил ли сахар, свежее ли было молоко, какого цвета получилась каша, добавил ли в конце кусочек масла. Но вместо этого я почему-то спрашиваю, неожиданно даже для самой себя:
— Можно мне ее оставить? На денек.
Даня долго смотрит. Сначала на меня, потом куда-то поверх моей головы, на часы, хотя вряд ли его интересует время.
— Я не буду упираться, если ты хочешь.
— Но?
Тон предполагает «но».
— Просто не люблю оставаться один. Без нее совсем хреново.
Я вдруг поддаюсь порыву, протягиваю руку и осторожно провожу ему по голове, по мягким светлым волосам.
— Все будет нормально. Однажды.
— Как у такого, как твой отец, выросло такое беззлобное всепрощающее чудо, а?
— Беззлобное? — Я смеюсь. — Ты уже забыл, с чего начался развод?
— У меня возникает ощущение, что совсем не с того, о чем я подумал. Расскажи, почему ты ненавидела Иванченко. Вы были знакомы?
На секунду я снова оказываюсь в темной комнате, в абсолютной пугающей тишине, где нет ничего, кроме колотящегося сердца и вжимающего в стену тела, задирающего юбку.
— Это неважно.
— Важно.
— Нет. Это просто… женские разборки, соперничество, и все.
Пусть у него останутся светлые воспоминания о женщине, которая родила ему сына. Не такие, как у меня об отце, не стертые открывшейся правдой. Я никогда не считала папу святым, но все хорошее, что было у нас, оказалось просто уничтожено знанием, что он за моей спиной методично и хладнокровно причинял боль моему мужу. Человеку, которого я любила и отец знал, что любила. И все равно планомерно подводил его к срыву.
— Не думай об этом.
— Я все равно узнаю.
Это вряд ли. О том, что связывало меня и Дашу, знает только Вера, а она расскажет что-то Милохину только в альтернативной вселенной. В этой она не хочет его даже видеть и, пожалуй, это ее главное отличие от меня. Она умеет сжигать мосты, а я строю их быстрее, чем уничтожаю.
— Когда мне забрать Машу на новый год? — спрашиваю я, чтобы сменить тему и заодно избавиться от неловкого переодевания за дверцей шкафа.
— Я думал, ты приедешь к нам.
В его дом? В дом, некогда бывший моим? Я не думала о такой вероятности, я вообще не предполагала, что когда-то туда вернусь. А тем более с ночевкой.
- Там все ее игрушки, там охрана, отец, может, заедет поздравить, там двор с забором, чужие не шастают.
Закусываю губу и знаю, что он прав. Что пусть Царев и мертв, у Милохина много врагов и никогда нельзя до конца быть уверенной, что рядом не притаился хищный зверь. Или просто мелкий шакал, готовый куснуть, едва появится возможность, и тут же прыгнуть обратно в кусты.
Наверное, встречать новый год в его доме логично. Безопаснее для Маши. Удобнее для нее, для ее деда, возможно, для Насти.
Но для меня это будет мало похоже на зимнюю сказку. Разве что на сказку с грустным концом и жестокими подробностями.
— Посмотрим, — дипломатично отвечаю я.
— Тридцать первого. Я улетаю в пять вечера. Приезжай часам к двум.
— Договорились.
Скоро новый год. Почти неделя с Машкой, бесценный подарок судьбы. И совсем лишним будет думать о чьем-то там доме, предаваться унынию и капризничать, пытаясь сбежать от прошлого, которое, как ни крути, уже случилось. И бесследно не исчезнет, а дом не превратится в тыкву. В нем живет моя дочь и я все еще хочу быть ее матерью. Плевать, в каком доме и за каким забором.
Каша, сваренная Милохиным, оказывается даже вкусной. Правда, мне не удается ей позавтракать: Машка сметает все подчистую. Приходится заняться омлетом, поставить вариться кофе и одним глазом поглядывать на сборы Дани и Маши.
У них удивительное взаимопонимание. Совершенно другое, нежели у меня с дочерью, и дело не в количестве времени, проведенном вместе. А в какой-то эмоциональной связи. Я впервые в жизни (хотя, признаюсь честно, не так и много вообще мужчин в этой жизни было) вижу мужчину, который так относится к ребенку… детям.
Если взять его отца, то Даня и Вячеслав Васильевич — как небо и земля. Насколько Даня вовлечен в жизнь ребенка, настолько же его отец понятия не имеет ничего о своих детях. И Настя, и Коля, и даже не выдержавший эмоционального напряжения Даня — результат неумения любить своих детей сильнее всего на свете.
Для Дани было бы проще быть таким, как отец. Тогда, может, смерть сына не оставила бы глубокий шрам, убийство Даши не превратилось в личный кошмар, а в сердцах брошенная фраза не стала бы поводом ненавидеть меня за преступления моего отца. А самое главное, он бы не запутался и не жил в аду, создавая его вокруг окружающих.
— Ты будешь кофе? — Я выхожу в коридор, где Машка старательно шнурует ботинок, а Даня терпеливо, с выражением пойманного дзена на лице, ее ждет.
— Нет. Я хочу успеть после обеда на работу, а эту звезду отправить с Женей в студию, делать новогодние подарки. Она всю неделю канючила.
— Я могла бы поехать с ней.
— Тебе нельзя, можно только тому, кому подарок не положен.
Он смотрит на Машку, но та погружена в сборы. Милохин подходит ко мне, заправляет за ухо выбившуюся из-под заколки прядь и говорит:
— Я хочу заехать к тебе вечером. Без Машки.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
— Почему?
— Ты знаешь, почему.
А я не уверена, что знаю. Потому что больше не люблю? Потому что боюсь? Потому что не хочу? Найти бы хоть один ответ, и дышать сразу станет легче.
— Ты ведь не станешь делать глупости и отказываться от работы только потому что ее подкинул я?
— Не стану. Она мне нравится.
Надо быть честной с собой: если я брошу обложки, придется вернуться в общепит или пойти в торговлю. Забыть о новом годе с Машкой, забыть о тихой и спокойной работе за компьютером дома. Да здравствуют стертые в кровь ноги, ноющая спина и отсутствие удовлетворения от работы! Так я хотя бы вижу результат своего труда и чувствую, что приношу хоть какую-то пользу. Люди скачивают книжки, слушают их в дороге, на прогулках, перед сном. Видят обложки и понятия не имеют, кто их делает, но все равно обращают внимание, рассматривают и, может, даже иногда радуются.
— Тогда до встречи тридцать первого?
Мы смотрим друг на друга. Он — спрашивает, а я пытаюсь ответить. Хотя пытаюсь скорее мысленно, потому что горло сжимает невидимая рука. Я очень, очень хочу быть частью счастливого мира, который выстроил Милохин вокруг себя и Машки. Сейчас за ними закроется дверь — и я останусь одна, наедине с работой, пикающей кофеваркой с хорошим кофе, купленным по велению свекра. Счастливый теплый мир, в котором тебе с утра варят манную кашу и осматривают шишку на голове, уйдет.
Только мне туда дороги уже нет. Невозможно забыть отчаяние, толкнувшее на похищение ребенка. Как в сердце Дани живет погибший мальчик Дима, так в моем — потерянная дочка Маша. И пусть разница в том, что сына бывшему никто не вернет, а Машку я отвоевала.
Счастливая семья — это не моя сказка.
— До встречи тридцать первого, — повторяю я.