30 глава
Я часто думаю, что было бы, удайся наш побег. Никто не помог бы мне с работой, вкалывала бы на трех, едва успевая приползать за Машкой в садик, и точно так же ребенок бы не видел ни отца, ни матери, да еще бы и жил в нищете. Тогда решение сбежать казалось единственно верным, а сейчас я вообще не знаю, как будет лучше.
Вернее, как будет лучше для Маши, я знаю, но это вариант утопии. Наступить на горло себе, бывшему, изображать счастливую семью — вряд ли это принесет много счастья ребенку.
Незаметно для себя я вдруг оказываюсь в комнате, которую до этого обходила стороной. И мысленно, и придя в этот дом. Здесь темно, пусто и безжизненно. Постель идеально застелена, окна зашторены, шкафы и полки пустые. Со странным ощущением я провожу пальцем по туалетному столику, где раньше стояла моя косметика, по полке, где были фотографии. Отодвигаю шторы и смотрю на балкон, на котором часто сидела с чашечкой кофе.
Прошлую жизнь стерли из комнаты, как будто здесь никто и никогда не жил.
Хотя я бы тоже так сделала. Ни у меня, ни у Милохина приятных воспоминаний, связанных с этой спальней, нет. Все хорошее, что здесь происходило, давно стерлось и теперь я даже не могу с точностью сказать: а было оно, хорошее это?
Сейчас мне почему-то кажется, что эта комната — единственное место, где можно спрятаться и побыть в тишине. Я ложусь на постель, поверх покрывала, сворачиваюсь в клубочек и закрываю глаза. Запах очень знакомый, навевающий воспоминания. Конечно, это всего лишь кондиционер для белья, экономка использует его все время, что я помню этот дом. Но я специально в магазине проходила мимо него, нарочно брала совершенно другой, хоть и ненавидела мерзкий химозный лимонный запах.
Кажется, через некоторое время я начинаю засыпать. Здесь так тихо, звуков дома не слышно. Одна из самых тихих комнат в доме, кажется, здесь даже есть дополнительная звукоизоляция: чтобы дети не слышали, что происходит в спальне родителей. Все продумано для мелочей, если есть деньги — можно создать идеальный дом. Жаль, что вместе с ним не завозят идеальную семью.
Дверь вдруг открывается, впускает в спальню свет.
— Вж-ж-жух!
Даня держит на руках Машку, которая старательно тянет руки в стороны, изображая не то самолет, не то ракету.
— А мы тебя по всему дому ищем.
Он кладет дочь рядом, прямо как котенка — и она точно так же жмется ко мне.
— Прости меня, мамочка! Я тебя люблю!
— Я тоже тебя люблю, малыш.
И правда котенок: я ее глажу, а она тянется за ладошкой, жмурится. Это не притворство, не выполнение воли отца. Я знаю, что Маша любит нас обоих, что ей нужны и мама, и папа, что она имеет право расстроиться, если в самый главный праздник для ребенка один из родителей уезжает. Мы просто слишком осложнили ее жизнь.
Зато сейчас для нее все просто. Лежит на кровати, по обоим сторонам мама и папа, гладят и чешут ее в две руки. Внимания — завались! И абсолютное детское счастье совершенно неизбалованного ребенка. Разве можно, глядя на нее, ругать себя за недорогой подарок и сомневаться, стоит ли вообще его дарить? Он до сих пор лежит в сумке, не положен под елочку, чтобы утром обрадовать ребенка. Я очень хочу спросить, что подарит ей Даня, но не дает проклятая гордость, проснувшаяся совершенно не там и не вовремя.
— Не знаю, как быть ей хорошим отцом, — вдруг задумчиво говорит Милохин, когда Маша проваливается в дремоту, пригревшись между нами. — Уйти, что ли? Оставить вас вдвоем?
Испугавшись, я прижимаю руку к его губам.
— Не говори так. Не пугай ее еще больше. Просто найди детского психолога.
И взрослого. Он нам всем нужен, причем включая свекра, Настю, Марьиванну и экономку, которой еще только предстоит лицезреть последствия ностальгической варки сгущенки.
Я очень хочу дотянуть до полуночи вот так, рядом с Машкой, в тишине, тепле и уюте. Глупая вера в традиционное «как встретишь новый год, так его и проведешь» не дает покоя. Хочу провести год с Машкой, чтобы ничего не беспокоило, не пугало и не болело.
— Что загадала? — спрашивает вдруг Милохин.
— М?
— Нитка красная. — Он касается моего запястья, где действительно повязана красная нить с узелками. — Раньше не было.
Повесила совсем недавно. Семь узелков — семь желаний, глупая студенческая традиция.
— Так, ерунду.
— Например?
— Ну… — Я касаюсь одного из узелков. — Чтобы быть рядом с Машкой. Чтобы она была здорова. Чтобы поправилась Настюшка. Чтобы с работой все было хорошо. Чтобы Верка нашла себе хорошего мужа. И… так, кое-что себе.
В значениях последних двух не признаюсь даже под пытками. Но сама машинально поглаживаю их, невольно привлекая внимание Дани.
Хочу узнать правду об отношениях отца и Иванченко.
Кто такая Азалия, почему он платил за Дашу, почему она сменила имя, и что стало толчком к ее убийству. Не совсем то желание, которое стоит вешать на нитку, но зато искреннее.
И еще я хочу разлюбить. А в идеале разучиться чувствовать, потому что легко любить того, кто к тебе равнодушен. А вот ненависть к любви отнимает кучу душевных сил.
— Что ты ей подаришь? — спрашиваю, когда понимаю, что Маша уснула.
— Велосипед.
— Велосипед? — Я недоверчиво смеюсь. — Серьезно?
— Серьезно. Выпросила. Двухколесный. Буду весной учить.
— Боже, я должна это видеть… — Я осекаюсь. — Ты пришлешь мне видео!
А когда-то Даня был категорически против опасных видов спорта. Мы даже ссорились из-за этого. Сейчас мне кажется, во многом его ненависть к экстриму была обоснована смертью сына, а тогда я горячо отстаивала право Машки познавать мир в том числе через адреналиновые развлечения. Но Милохин не разрешил ставить ее на коньки, не поддавался уговорам на велосипед и на гироскутер решился скорее из-за угрозы отца подарить лошадь.
А теперь велосипед. Боже, кто этот мужчина и что он сделал с моим бывшим мужем?
— Почему она так много спит? — хмурюсь я и проверяю температуру.
— Почему-почему, — ворчит Даня, — кое-кто вчера с подружкой до двух ночи колобродил, вдвоем с Женей не могли угомонить. А утром за подружкой приехали и дальше принцессе спать не дали. Вот и срубило. Весь день мозг выносила подарком, утром проснется, сразу под елку нырнет. Отнесу ее в комнату.
— Включи видеоняню. Если проснется, я ей почитаю.
А мне не хочется уходить из комнаты. Втайне я надеюсь, что Милохин уложит Машу и уедет в свой аэропорт, навстречу работе. Но за окном все еще валит снег, толком ничего не видно и сугробы, кажется, доросли до второго этажа. Немного не хватает новогодней атмосферы: я всегда наряжала маленькую елку в нашей спальне. А Даня по утрам все время об нее спотыкался, матерился и просил убрать куда-нибудь. Потом привыкал, а когда Новый год заканчивался, еще пару недель инстинктивно пытался перешагивать через нее.
— Юль… — в дверном проеме появляется его голова. — А мы с динозавром пришли?
— Э-э-э… я не помню.
Потерять динозавра — это катастрофа! Ребенок в любую минуту может проснуться, не обнаружить рядом любимую игрушку и впасть в отчаяние. А уж если не найдется к утру… Милохину хорошо, он будет в командировке, а мне что делать?
— Посмотри в гостиной. — Я оглядываю комнату. — Здесь, вроде, нет.
— А ты будешь Новый год так встречать?
— А что? Да.
— А я видел платье.
— Ты что, рылся в моей сумке?
— Нет, ты оставила ее открытой. Почему не в платье?
— Потому что Маша спит и праздновать будет завтра.
— А я?
— Ну ты можешь надеть, хорошо.
Я хихикаю, когда бывший обиженно на меня смотрит, как будто не ожидал едкой шуточки.
— Вот ты издеваешься, а я тебе подарок принес.
Подарок? Это самый неловкий момент за последний год.
— А я тебе ничего не купила.
— Плохим мальчикам не положены подарки.
Он ложится на свободный край кровати и отдает мне большую коробку в крафтовой бумаге.
— Но иногда им достаются хорошие девочки.
Я не знаю, что сказать, что должна чувствовать и говорить по поводу подарка от человека, которого я совсем не понимаю, поэтому, как всегда, меняю тему:
— Даня, если мы не найдем динозавра, нас в детдом сдадут.
— В дом престарелых тогда уж.
— Это тебя в дом престарелых, ты старше, а меня еще в детдом можно.
— Хорошо. Тогда я пойду искать динозавра, а ты наденешь платье и посмотришь подарок.
— А…
— Это хорошая сделка. Решайся, Вишня, я-то улечу на переговоры, а ты будешь слушать три дня страданий по плюшевому монстру.
— Нельзя шантажировать печалью ребенка! Ты сам его, поди, спрятал!
На что этот гад только усмехается — и исчезает в темноте дома, то ли искать игрушку, то ли доставать из укромного места. Его сложно понять. Очень противоречивый му… жчина.
Но мне дико любопытно, что в коробке, потому что Данил Милохин прошлой версии знает три типа подарка: мужчине — деньги, женщине — драгоценности, ребенку — игрушки. И если в коробке не тысяча рублей монетами по пять копеек и не новый набор «Лего», то очень вряд ли новые сережки.
И что тогда?
Я сгораю от любопытства и чувствую себя Машей, получившей свой долгожданный подарок. Хотя нет… Машка к подаркам привыкла, она с нетерпением ждет, но возбуждения и предвкушения как такового у нее нет. Она просто радуется красивой коробке и игрушке, которую приносит папа. А я сейчас словно ребенок из бедной семьи, не верю, что вот эта вот красивая коробка мне и пытаюсь угадать, что там.
Быстро развязываю красивый бант, разрываю обертку и удивленно рассматриваю коробку с графическим планшетом. Я давно думала о том, чтобы купить себе подобный. Рука очень уставала от работы с мышкой. Но, конечно, я присматривала совсем бюджетные модели, в которых нужно было смотреть в экран, а водить карандашом по рабочей поверхности.
А этот — полноценное рабочее пространство. Экран, на котором видно картинку, настраиваемые горячие кнопки, абсолютное отсутствие проводов, совместимость с любыми устройствами. Не знаю, сколько такой стоит, но наверняка кучу денег. Хотя стоимость для Милохина — ерунда, он никогда не дарит дешевые подарки. Гораздо более странно то, что этот подарок будто совсем не от Дани.
Даня не мог запомнить, что мне неудобно рисовать мышкой. Даня не мог нагуглить планшет (я более чем уверена, что до покупки они и понятия не имел об их существовании). Даня не мог выкинуть добрую сотню тысяч на подарок жене, которая давно в прошлом, о которой он забыл, как о страшном сне.
Или мог?
— Зачем ты его купил? — спрашиваю, когда бывший возвращается.
Динозавра он, естественно, не нашел. Зато откопал открытую бутылку шампанского и тарелку с какими-то закусками. Упорный все-таки, раз я не хочу спускаться вниз, он притащит праздник сюда. Хорошо хоть елку не притащил, с него станется.
— Вспомнил, что ты рисуешь мышкой, и купил.
— Нет, я не об этом. Почему ты решил купить мне… «не дежурный» подарок.
— Это первый раз?
— Да.
Милохин пожимает плечами.
— Не нравится, выбрось.
— Издеваешься? От того, чтобы испробовать его, меня удерживает только оставленный дома компьютер.
— Можешь пользоваться моим в кабинете.
Вот это да: воистину чудеса в новогоднюю ночь! Не помню, чтобы мне разрешалось пользоваться компом в кабинете. То есть, конечно, никто и никогда мне не запрещал, но почему-то было ясно, что муж не придет в восторг, если я влезу в его личное рабочее пространство. И я не лезла.
— Платье мне не перепадет, я так понимаю?
Вот сейчас мне и самой хочется нарядиться в красивое платье и выпить шампанского. И в то же время не хочется уходить из комнаты, несмотря на воспоминания, что неотрывно с ней связаны. Я чувствую себя здесь дома. Наверное, потому что очень долго прожила здесь и даже какое-то время была счастлива.
— Хорошо, — сдаюсь. — Дай мне десять минут.
— Угумф, — с набитым ртом что-то бурчит Милохин.
Он щедро запивает тарталетку с икрой шампанским и примеривается к роллу с красной рыбой. А я иду вниз, к сумке, оставленной в прихожей, где достаю платье и, юркнув в гостевую ванную, переодеваюсь. Из зеркала смотрит снегурочка: глаза блестят, кожа бледная, волосы блондинистые, платье светло-голубое. Не хватает только белых меховых варежек и посоха… ну и длинной светлой косы. А в остальном — ну прямо иллюстрация к зимней книжке.
Интересно, с хорошим концом или нет?
Возвращаюсь в комнату и застаю Даню за страшным занятием: он ест, сидя на постели, причем делает это с удовольствием и без зазрения совести.
— А я собиралась здесь ночевать. Теперь придется спать в гостиной, ты накрошил в кровать хлеба.
— Тебе приготовили гостевую спальню. Здесь давно никто не жил. Холодно, нет елки и пыльно.
— А теперь еще и крошки.
— Зато мне было вкусно.
Он поднимается и незаметно, я правда не успеваю ничего сообразить, оказывается рядом со мной.
— Я знаю, что ты сейчас меня пошлешь и придется переубеждать тебя делом, но, может, оставим на пару часов размышления, и я тебя поцелую?
— Какой хитрый. — Я хочу, чтобы голос звучал небрежно, иронично, но взгляд невольно притягивают его губы. — Сам поел, а мне можно и не давать? Да еще и крошек накидал в постель.
— Да плевать на постель. Здесь мягкий ковер.
Я взвизгиваю, когда ловкая подсечка укладывает меня на пол. Не со всей дури, конечно, сильные руки подхватывают и мягко опускают, но сердце все равно уходит в пятки. Неясно, от неожиданного падения или от того, что горячие губы прижимаются к ключице, язык дразнит безумно чувствительную кожу, и хочется выгнуться, отдаться приятной сладкой расслабленности.
— Даня… — Я смотрю в сторону, под кровать. — Я что-то нашла.
— Что? — Бывший отрывается от изучения моей шеи поцелуями. — Труп под кроватью? А я думал: куда его задевал?
Вместо ответа протягиваю руку и вытаскиваю плюшевую зеленую игрушку.
— Динозавра.
Теперь между нами смешной зверь с блестящими глазками-бусинками. Меня он забавляет, а Милохина — злит.
— Вот потому они и вымерли, — бурчит он. — Вечно не в том месте, не в то время.
Я смеюсь, закидывая игрушку на постель. Потом, поддавшись порыву, легко провожу пальцами по коротким мягким волосам и неожиданно даже для самой себя ощущаю пока еще легкий спазм внизу живота.
— Когда ты дурачишься, я вспоминаю, за что тебя любила.
— За то, что я умею вести себя как малолетний придурок? — Милохин делает вид, что обижен. — А я думал, потому что я офигенно хорош в постели.
— Ну-у-у…
— Ладно, ладно, я понял! — смеется он. — Не продолжай.
Очень легко поверить, что вот сейчас я — та женщина, которая ему нравится. В моем понимании на нее смотрят именно так, именно с таким желанием во взгляде и нетерпением. И если бы это был не Милохин, я бы поверила.
Но если бы это был не он, то не позволила бы себя целовать. И прикасаться, и расстегивать платье (зачем я вообще его надевала?). Я задыхаюсь от вынимающего всю душу, последние остатки решимости, поцелуя.
— Дыши… — Он проводит рукой по моей шее, ключице, выводит невидимые, но очень горячие узоры.
А дышать почти не выходит. На губах сладкий привкус шампанского и сквозь пелену тягучего удовольствия я понимаю, что шампанское мое любимое, сладкое, а не обожаемый Милохиным брют. Интересно, он купил его специально или просто достал из бара какой-то очередной подарок партнеров?
Что заставляет его снова и снова возвращаться ко мне? Ведь он победил, получил все, что хотел, к чему шел, и даже несмотря на отпустившую его боль, избавился от постоянно напоминающей о потере жены. Да, мы общаемся ради Машки, да, если нет никакой симпатичной девчонки рядом, симпатичная бывшая — отличный кандидат для разрядки.
Но зачем он так смотрит? Зачем дарит подарки, зовет на Новый год, зачем целует и ведет себя так, словно действительно хочет… тепла.
Что такого вдруг рассмотрел во мне этот мужчина, что теперь готов открывать мне новые грани и ощущения, на которые способно тело?