31 глава
Я его совсем не знаю. Но не могу не хотеть и сопротивляться медленным манящим ласкам. И мне холодно без платья, а когда тело изучают горячие руки, становится теплее. Я могу, наверное, дать ему очень много, порой мне кажется, от невозможности коснуться его, хочется выть в голос, но не готова снова предложить сердце на ладони. Хватит ему тела, которое совсем не слушается.
Наконец-то могу изучить татуировку вблизи. Не потому что раньше не видела, просто никогда не хватало моральных сил и времени. А сейчас задумчиво веду пальцем по замысловатым узорам. Должно быть, делать ее было больно. Я тоже когда-то просила, что пусть лучше будет больно физически, чем так. Забавно, но вариант татуировки не пришел в голову.
Мы целуемся бесконечно долго, как ненормальные, как будто сейчас придется расстаться навсегда и хочется оставить в памяти как можно больше прикосновений. От них тело пронзает разрядами тока, выгибает дугой, я задыхаюсь, ногтями впиваясь в обнаженные плечи бывшего мужа.
Слышу звон пряжки ремня, шорох обертки презерватива, но все, о чем могу думать — изнывающая без прикосновений кожа. И мне хочется рычать от досады! Потому что я должна быть Снежной Королевой, холодной и бесстрастной, я не имею права плавиться в его руках, не могу ждать, когда губы снова накроют мои, когда станет общим дыхание.
Сердце бьется в безумном ритме, возбуждение накатывает волнами, такими сильными, что от болезненных спазмов, когда все тело скручивает в калачик, остается тонкая ниточка.
Я вскрикиваю, чувствуя осторожное проникновение, закрываю глаза — и оказываюсь во власти совершенно других ощущений. Спиной чувствую жесткий ворс ковра. Стальные мышцы под ладонями. Губы на шее, в особенно чувствительном местечке, которое Милохин, к моему удивлению, запомнил. И медленные, дразнящие движения пальцев, играющих с соском.
Мне хочется попросить его остановиться, дать мне передышку, потому что я не способна выдержать такую смену эмоций, такую волну возбуждения, но это пытка. Планомерное и решительное подведение меня к черте, за которой космос. В него страшно окунуться, как в бассейн с ледяной водой.
И когда я подаюсь навстречу, почти готовая умолять не бросать меня в этом взрыве, бывший выдыхает мне в губы короткое и безумное:
— Вернись ко мне…
Мне не хватает воздуха. И сил. И я одновременно чувствую, как все внутри сжимается от брошенной в момент, когда все существо подчинено сексу, фразы. В первые месяцы после начала бракоразводного процесса я отдала бы все за то, чтобы ее услышать, а сейчас готова предложить весь мир за то, чтобы забыть. Но такая роскошь мне не доступна. Мне хочется спрятаться от всего мира, забыть о потревоженных воспоминаниях, но по странной иронии единственный человек, который сейчас может меня защитить — вот он, совершенно серьезен, смотрит так, что душу в клочья и горло болит от подступивших слез.
Поэтому я поступаю очень глупо, но у меня вся жизнь — череда таких глупостей, благодаря которым я, наверное, имею больше, чем теряю.
Я прячу лицо, прижимаюсь к Милохину, наверняка причиняя ему боль ногтями, но желание оказаться как можно ближе, слишком сильное. Он все еще внутри меня, это безумно ярко, остро и чувственно.
— Нет… — тихо говорю я, потом для верности мотаю головой и чувствую на щеках все же пролившиеся слезы. — Нет… не надо… так нельзя, Дань, так нельзя… не заставляй меня, не делай вид, что любишь. Я не могу, я больше не смогу, я очень, очень сильно устала.
— Я знаю. Посмотри на меня… Юль…
Но я не хочу видеть сейчас его глаза. Потому что если увижу, то вспомню не только за что любила, но и за что люблю до сих пор. Вопреки его желанию, вопреки сотворенному, просто люблю и кажется, что это часть меня, что проклятое чувство родилось рядом со мной и умрет только с последним вздохом.
Мне хочется, чтобы это было не так. Но на самом деле я уже давно не надеюсь. Он и Машка — как два кусочка одного сердца, разбей один — и второй будет с острыми краями.
— Юля-я-я… — Голос хриплый и тихий. — Посмотри на меня, ну, посмотри… я без тебя сдохну.
— Да сдохни ты уже! — Я бью его кулаком по плечу, а потом обнимаю за шею и чувствую, как сильно бьется сердце, только неясно, мое или его. — И прекрати меня мучить!
Пугаюсь собственных слов. Не думала, что однажды скажу нечто подобное. Это не я, это какая-то совершенно другая Юля. Очень похожая на отца.
— Прости… — шепчу. — Прости, я так не могу. Вспомни, как ты потерял Дашу, или… сына. Вспомни, как было больно. Ты бы согласился добровольно допустить хоть малейшую вероятность повторения такого? Поверил бы?
— Тебе хорошо со мной?
— Да. Ты ведь сам знаешь.
— Закрой глаза.
Я чувствую, как волны наслаждения уносят меня очень далеко от необходимости сопротивляться и действовать. Тело плавится под медленными дразнящими поцелуями, каждая клеточка изнывает в жажде большего. Мощными, резкими движениями он входит в меня, подталкивает к краю.
С которого я срываюсь. Как во сне, падаю в пропасть, у которой не видно дна. До крови прикусываю губу, выгибаясь, ищу руку Дани, не открывая глаз — и пальцы переплетаются в удивительно трогательном жесте поддержки.
Я не одна. В это так просто поверить.
Чувствую горячее дыхание у самого уха.
— Я очень хочу, чтобы вы меня любили. По-настоящему. Я не знаю, как это. Не помню… тебя никто не обидит, я обещаю. Ни тебя, ни Машку. Вы единственное, ради чего я еще дышу. Чтобы слышать Машкин голос и видеть, как ты улыбаешься солнцу. Не проси меня отпустить… Вишня, я сделаю все, чтобы тебя вернуть, я не могу, мне хреново, ты не представляешь, ты как наркотик. Я знаю, что ты не вернешься, но я должен попытаться.
Слова бьют сильнее, чем любые, даже самые приятные или наоборот, болезненные, прикосновения. Они доносятся сквозь пелену наслаждения, остаются в памяти но осознаются очень смутно. Я настолько не могу поверить в то, что слышу их от Милохина, что не могу ничего толком ответить. Да и не знаю, что на это отвечать.
Потому что я тоже хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. И я тоже не знаю, как это: быть единственной, быть желанной. Чтобы муж спешил с работы ко мне и ребенку, чтобы с удовольствием проводил со мной вечера и ночи, чтобы смотрел, как я улыбаюсь и слушал, когда говорю. Чтобы любил меня в каждом мельчайшем проявлении заботы и в дочери. В Машке — нашей общей вселенной, которая не дает нам обоим распасться на куски.
Спина горит, поясница ноет. Я долго стою в душе, смывая с тела чужой запах, усталость и приятную расслабленность. На самом деле у меня немного дрожат руки, а еще сердце никак не может успокоиться. И в голове по кругу звучит дурацкое «вернись, вернись».
Когда выхожу из ванной, Дани в комнате нет. Со смесью облегчения и разочарования я забираюсь под одеяло, потягиваюсь и сладко зеваю. Он, конечно, возвращается, с новой тарелкой еды, но я уже не способна воспринимать окружающую действительность.
— Не спи. Скоро Новый год. Ты не веришь в приметы о том, что как встретишь Новый год, так его и проведешь? Как ты хочешь встретить? Сонной и голодной? Или…
Его рука скользит под одеяло, по моей ноге — и я снова вспыхиваю, впрочем, тут же прячась от горячих дразнящих касаний.
— Понятно, — усмехается Милохин. — Шампанское хочешь?
— Хочу, — вздыхаю я. — Но не хочу вставать.
— Как хорошо, что я предусмотрел такой вариант.
Он протягивает мне глубокий бокал со вставленной в него трубочкой. Можно пить даже лежа и, по ощущениям, так пузырьки еще сильнее бьют в голову. Я почти засыпаю, у меня едва открыты глаза, а в голове совершенный туман. Каким-то краешком сознания я слышу салюты в отдалении, но сил на то, чтобы подняться и праздновать, уже нет. Даже сил сопротивляться, когда Даня ложится рядом и, как плюшевого мишку, притягивает меня к себе, не остается.
Тем более что в его руках удивительно тепло, спокойно и приятно. И дыхание греет затылок, а саднящая спина успокаивается от прикосновения прохладной после душа кожи.
Я продолжу сражаться с ним завтра. Сегодня я просто хочу немного отдохнуть.
Из сладкого и крепкого сна выныриваю с трудом и сначала не понимаю, почему вдруг проснулась. Потом замечаю, что стало прохладнее, открываю глаза и вижу пустую вторую половину постели. Тело еще помнит крепкие объятия, а вот в реальности их уже нет и хоть я должна с облегчением выдохнуть, я чувствую разочарование. Часть меня надеялась, что утром Машка проснется — и вместе с отцом будет разбирать подарки, как и хотела. Но серьезный бизнес не оставляет шансов на счастливые каникулы.
Слышу шаги, и Милохин входит в комнату. На нем белоснежная, идеально отглаженная, рубашка, темно-серый пиджак и небрежно накинутый на шею галстук, который он не торопится завязывать.
— Ты уже уезжаешь? — сонно спрашиваю я.
— Да. Метель кончилась, рейс через четыре часа. Ходил к Машке. Спит.
— Счастливый ребенок.
Мне нужно что-нибудь попить и умыться, а потом я отключусь, едва голова вновь коснется подушки. Зевая, я поднимаюсь, еще находясь в полусне и вдруг, проходя мимо Милохина к ванной, автоматически тянусь к вороту его рубашки, чтобы поправить галстук и отдергиваю руку, будто обжегшись. Раздражение, которое неминуемо следует за этим дурацким жестом, всегда ледяной водой окатывает с ног до головы. Новогодняя ночь — не то время, когда я хочу снова это ощутить.
В последний момент его пальцы стальной хваткой смыкаются на моем запястье. Рывок — и я рядом, нестерпимо близко.
— Я могу остаться.
— Не можешь.
— Могу.
— А контракт?
— Да ну его.
— Ты его хочешь. И долго работал. Нельзя бросить все из-за сиюминутного желания остаться.
Уезжай. Даня, уезжай, дай мне продышаться, дай хоть попытаться понять, что происходит и как мне жить с твоим «вернись».
— Ты меня дождешься? Когда я вернусь, ты будешь здесь?
— Конечно. Я никогда не брошу Машку.
— Я буду тебе звонить. И просить, чтобы сбрасывала фотки.
— Машины?
Он смеется. Мягкий, бархатистый смех. И я не выдерживаю, поднимаю руки и начинаю завязывать проклятый галстук. Только теперь Даня не вырывается с раздражением, отмахиваясь от меня, а терпеливо ждет, пока узел на галстуке не станет идеальным в глазах сонной и уже забывшей, как это делается, меня.
— Машкины, — передразнивает меня Даня. — Твои. Машкины — милые, твои — эротичные.
— Размечтался.
Заканчиваю и оценивающе смотрю на галстук. Зачем я продолжаю это делать?
— Все? Красавец?
— Неа. Скотина.
— Зато работящая.
— И опаздывающая… если не выйдешь в ближайшие минуты.
— Давай прощаться.
Прощаться — это целоваться, а я и не знала об автоматической замене этих двух слов в голове Милохина. Но после сна, в новогоднее раннее-раннее утро, наверное, вообще не способна сопротивляться. Да и ощущение щекотки в животе очень приятное, какое-то теплое. Оно приятно само по себе, без последующего продолжения.
Зато теперь я знаю, как целуется Милохин, когда хочет этого. Нетерпеливо, жадно, как ребенок, украдкой разворачивающий запретную конфету. Как будто он вдруг резко забыл, куда девать руки: проводит ими по моим плечам, запускает в волосы, рисует контуры лица.
Когда отрывается и дает мне вдохнуть, на лице видно сожаление.
— Еда в холодильнике, деньги — в моем кабинете в верхнем ящике, в охране дежурит Никита, он же вызовет водителя, если решите куда-то съездить. Телефоны в записной книжке на столе в кабинете, папа зайдет завтра. Подарок Машке под елкой. И подумай о том, что я сказал.
Делаю вид, что не услышала или не поняла вопрос, бреду вслед за бывшим мужем вниз, хотя довольно глупо провожать его до двери в его же доме, да еще и с огромной территорией. Под елкой красуется новенький велосипед, нужно будет не забыть положить туда мой подарок. И, наверное, купить что-то символическое Милохину. В качестве благодарности за планшет… тьфу, какой бред я несу!
— Иди спать. А то я не уеду. И ты не поспишь. Это будет несправедливо, — говорит он.
Странное, давно забытое ощущение, накрывает меня внезапно и с головой. Мне кажется, что я вновь девочка, папа которой уезжает в командировку. А я встаю засветло, провожаю его и прошу привезти шоколадку из страны, в которую он собирается.
Конечно, он забудет, раскается, сводит куда-нибудь погулять. А я попрошу ее снова — и так до бесконечности. Буду ждать с нетерпением, когда же все-таки он привезет что-нибудь и получать в ответ неизменное «У тебя есть моя карточка, почему ты не можешь выбрать все, что душа пожелает и просто это купить?».
— Привези мне шоколадку, — вдруг вырывается у меня.
— Что? — Даня удивленно моргает.
— Шоколадку. Из страны, куда ты летишь. Привезешь?
— Привезу.
Ну вот. Все снова так, как всегда. Только папы давно нет, а я сижу на руинах из-за его поступков. Впрочем, если как следует напрячься, можно представить, что это лишь приготовления к стройке. Очистить фундамент от мусора и положить на него маленькую шоколадку из солнечной Италии.
Только шоколад быстро тает на солнце. Прямо как снежинки, неосмотрительно залетевшие в комнату прежде, чем дверь за Даней закрылась. Упали на ковер, сверкнули в сиянии гирлянды — и превратились в капли, которые без следа впитались в идеально чистый ковер.
Растаяли.
Данил
Я влюбился в бывшую жену. Сам по себе этот факт ничего особенного собой не представляет: мало ли, кто в кого влюбляется? Отец вот в учительницу сына, друг — в стюардессу, партнер — в элитную проститутку. А я втрескался по уши в обычную девушку из хорошей семьи, которая даже была моей женой и родила мне ребенка. И такое бывает, иногда развод дает понять, что искра еще не потухла, что жизнь порознь невыносимее жизни вместе. И люди сходятся вновь.
Проблема только в том, что я проехался по ней катком, вычеркнул из жизни, убедил себя и всех окружающих, что с прошлым покончено и впереди новая жизнь, куда более счастливая, нежели в ненавистном браке. А оказалось, счастье так и не наступило. Все изменилось, а желание сдохнуть — нет.
Очень странно разбирать все до основания, залезать в полную задницу, а потом гордо превозмогая из нее вылезать, но именно это я и делаю. Скучаю и злюсь на гребаную работу, которая отделяет меня от дома, где Вишня с дочкой весело проводят время. Вечерами, возвращаясь в номер, я заказываю ужин и включаю ноут, где идет трансляция с камер на территории дома. Иногда мне везет, и Юля с Машкой в это время гуляют.
Мне хочется ее согреть, трясущуюся от холода, подпрыгивающую на месте, пока ребенок самозабвенно носится по саду и строит снеговиков. К нам пришла настоящая снежная и пушистая зима, поэтому в ход идут и санки, и маленькие детские лыжи.
— Маша, я замерзла! — хнычет Юлька.
— Попей зимний компот! — участливо советует Маша — так она называет глинтвейн.
Я бы тоже не отказался от чашечки горячего вина со специями, а еще прогулки по зимнему лесу и вечера в компании этих двух девчонок, но на самом деле если бы не эта работа, Юля бы просто не жила у нас. И уговорить ее вернуться будет непростой задачей, но в тот момент, когда я решил, что хочу видеть ее рядом каждый день, хочу возвращаться не в пустой дом, где Маша и няня разрисовывают прописи, а к Юльке, к ее робким неубедительным попыткам держать дистанцию и мягким губкам, которые сводят с ума и не дают высыпаться, именно в эту секунду тиски, сжимающие душу, чуть разжались. И я вцепился в них со страшной силой.
В один из дней командировки я брожу по улицам, погруженный в мысли о работе, и вдруг вижу витрину магазина сладостей, а в голове словно магнитофон проигрывает тихое «привези мне шоколадку». Я готов привезти ей весь шоколадный магазин, но почему-то вместо того чтобы взять самую здоровую и пафосную, долго брожу возле витрин, выбирая. Наконец останавливаюсь на небольшой плитке с вишней и орехами, в обертке ручной работы, на которой — акварельный рисунок итальянской улочки. Это единственная вещь, которую мне бы не хотелось забыть при вылете. И вплоть до самого возвращения я держу ее на самом видном месте.