26 глава
И вообще, почему утренник называется утренником в то время как проходит вечером? Мне было бы проще, если бы он был днем хотя бы, когда в окна светит солнце и большинство родителей заняты… и бывший тоже.
А на улице настоящая снежная пушистая зима! Идеально гладкие сугробы, с неба валит снег, витрины магазинов наперегонки заманивают клиентов новогодними декорациями. Я ведь даже не купила елку, а если Маша приедет на Новый Год, это нужно сделать непременно. И елку, и игрушки, и гирлянды.
Утренники в саду Маши — это отдельный вид искусства, особенно по части финансирования. Наверное, Даня за этот праздник отдал мою месячную зарплату, потому что здесь и представление, и танцы с приглашенным хореографом, и подарки, и даже салют по окончании.
В холле красуется большая елка, все воспитатели и администраторы в костюмах снегурочек и рождественских оленей. Красиво и дорого… как из другого мира. Я отмечаюсь у Риты — и она пропускает меня во внутренние помещения сада.
— Машу уже привезли, она в гримерной, переодевается.
Наверное, привезла няня, о присутствии Дани мне бы сказали. Я спешу, чтобы помочь дочке с платьем и замираю на пороге помещения, отданного под гримерную. Машка в шикарном белом платье, расшитом снежинками, болтает босой ногой, а на вторую ей старательно надевает туфельку какой-то мужчина лет так тридцати.
— Звезда моя, — он немного манерно тянет слова, — не тряси ногой, а то разобью твою хрустальную туфельку.
— Кхм… извините, — осторожно говорю я.
— Ма-а-ма-а-а! — радуется Машка.
Мужчина оборачивается. Он довольно симпатичный, с русыми волосами, уложенными назад и щедро сдобренными гелем для укладки. В потертых джинсах и тонком свитере.
— А вот и наша мамочка, — улыбается он мне. — Евгений, приятно познакомиться. Машенька уже готова. Маша, давай выдадим маме реквизит поддержки. Смотри, какая она у нас принцесса. Какую корону наденет мама?
— Эту! — Машка тыкает пальцем на что-то на столе.
— Интересный выбор, — фыркает Евгений. — Что ж, мамочка, сегодня вам доверена важная роль — быть хрустальным э-э-э…
Он смотрит на ободок с двумя забавными блестящими ледяными рожками.
— Оленем! — подсказывает Маша.
— Ну, спасибо, дорогая. А нет у тебя там какой-нибудь другой роли для мамы?
— Эта самая лучшая! — заверяет ребенок.
И я не могу устоять перед ее искренней радостью, так что теперь на моей голове красуются хрустальные оленьячьи рожки, а на Машкиной — красивая диадема.
— Машенька, — в комнату заглядывает ее новая воспитательница, на вид строгая и серьезная женщина средних лет, кажется, Ульяна, — через пять минут пойдем репетировать танец снежинок.
— Мария! — Евгений поправляет локоны девочки и критически осматривает получившуюся принцессу. — Что я тебе говорил?
— Не лизать качель!
Няня… то есть, нянь, закатывает глаза.
— А после этого?
— Что бы ни случилось, делать вид, что все по плану!
— Молодец, моя звезда. А теперь все расходимся по местам. Снежинки — репетировать, группа поддержки — махать помпонами из зала. Держите.
Он отдает мне метелку с огоньками на концах, надевает синий колпак с новогодними узорами, снимает Машу со стола и они вместе идут к выходу, где и сталкиваются с Милохиным.
— Мы идем лепетиловать! — сообщает Машка.
— Молодец.
— А вы — крякать из зала, не забудьте!
Неясно, это напутствие мне или бывшему, но когда они уходят, Даня задумчиво произносит:
— Да мне еще как-то рано крякать-то…
— Даня… — Я осторожно кошусь на него. — А это кто?
— А, это Женя, я же говорил. Няня… то есть, нянь.
— А он… ну… почему он так разговаривает?
— Ну, потому что это Женя. Что ты на меня так смотришь, Вишенка? У него хорошие рекомендации. Образование, опыт работы в Лондоне, куча сертификатов. Маше он нравится. И Женя готов работать сверхурочно. Ну да, он больше засматривается на моего водителя, чем на горничную, но какая, в общем-то, разница? Что ты смеешься?
— Просто подумала, что теперь в доме Женя решает, кто бревно, да?
— Ах ты, маленькая язва, я сейчас тебе рог хрустальный откушу!
— О да, рога — очень символичное украшение. Интересно, Женя что-то знает о прошедшей семейной жизни или на что-то надеется?
— Юлька, — совершенно серьезно предупреждает Милохин, — еще один намек на мою ориентацию — и я за себя не отвечаю.
Я не могу перестать смеяться, я готова отдать очень многое, чтобы посмотреть на Даню в компании манерного Евгения. И то, как сейчас Милохин злится — очень смешно, потому что у него одновременно и растерянный, и обиженный вид, словно он совсем не ожидал, что я буду подкалывать его ориентацией няня.
— Мне кажется, или ты сомневаешься сейчас в моей ориентации?
— Главное, чтобы Женя не сомневался.
Нет, это выше моих сил. В зеркале напротив я вижу, как трясутся рожки на ободке, когда я двигаюсь, и от этого еще больше смешно. А вот когда Даня отходит к стене и неожиданно гаснет свет, смех снимает как рукой.
Глаза не привыкли к темноте, веселье испаряется, а вместо него приходит неясная тревога. Или предвкушение… я знаю, что Даня рядом, но боюсь сдвинуться с места и до боли в пальцах цепляюсь за краешек стола. Потом чувствую на талии стальную хватку его рук, с шумом выдыхаю — и оказываюсь в объятиях.
— Ты что делаешь? — шепотом спрашиваю я.
— Избавляю тебя от сомнений.
— В чем?
— Сама как думаешь?
Я не вижу его, но чувствую близость, с каждой секундой дыхание обжигает губы сильнее, а в первый миг поцелуя мне кажется, что из-под ног уходит земля. Я думала… я верила, что избавилась от зависимости, от выжигающего душу чувства, но одна секунда — и я снова не принадлежу себе.
Снова требовательные горячие губы накрывают мои, язык проникает в рот, ласкает, переплетается с моим, снова ладонь мужчины лежит на затылке, сжимает волосы, не давая и шанса отстраниться, а другая рука проводит по колену, поднимается к подолу юбки, собирая плотную ткань.
Я обреченно понимаю, что однажды, а вернее всего совсем скоро, снова окажусь в его руках, снова не смогу остановить ни его, ни себя, поверю в дурацкую сказку о чувствах и наделаю новых ошибок. А сейчас я возвращаю поцелуй, в глубине души умоляю мироздание, чтобы оно избавило меня от щемящей нежности, смешанной с охватывающей тело страстью.
До сих пор я не знала, что способна так хотеть чужих прикосновений. Что сладкий спазм внизу живота может быть болезненным, что от накатившего желания может подташнивать. Что чужие губы могут стать одновременно ядом и лекарством.
Ненавижу, когда он меня целует. Ненавижу за то, что выворачивает душу, за то, что не хочу останавливать мгновение. Потому что рядом с ним спокойно, почти не страшно и не одиноко. И раз за разом в теплый и уютный мир врывается его ненависть, бьет под дых, а я никак не могу запретить себе тянуться к пламени, каждый раз надеюсь, что огонь не сожжет, а всего лишь согреет. До какой точки нужно дойти, чтобы тянуться к человеку, которому я не нужна, чтобы наслаждаться прикосновениями, продиктованными похотью. Почему я не могу почувствовать с другим мужчиной и сотой доли того, что чувствую сейчас, когда бывший муж меня целует?!
Вспыхивает свет, и я вздрагиваю, а поцелуй заканчивается так же неожиданно, как и начался. Кажется, что в тот момент, когда руки мужа меня отпускают, в помещении становится безумно холодно.
— Товарищи молодые родители! — возмущенно говорит воспитательница Машки. — Ваш старший ребенок скоро начнет выступать. Пройдите, пожалуйста, в зал!
— Так у нас один ребенок, — зачем-то сообщает ей Даня.
— А, то есть второго вы здесь сделать не успели?
И я краснею до самых кончиков ушей! Господи, я не чувствовала такую неловкость со времен Хэллоуина в девятом классе, когда единственная пришла в карнавальном костюме на школьную дискотеку!
— Давайте-давайте, в зал, скоро начинаем, — командует воспитатель. — Каждый утренник одно и то же, из каждого угла выковыриваем парочки! Что за время! Так, надо еще туалеты проверить. Эй, мамочка!
Я оборачиваюсь, ожидая новой порции справедливых, в общем-то, нотаций. Но вместо отповеди получаю:
— У вас рога съехали.
Краснея еще гуще поправляю ободок и бреду вслед за Милохиным к актовому залу.
— А куда делась Людмила Михайловна и почему вместо нее эта суровая женщина? — спрашиваю, когда мы садимся на места в третьем ряду.
— Да так… болтала много и не по делу. Вишенка, почему у меня ощущение, что завуч застукала меня за курением в туалете школы, а?
— Потому что лучше бы она застукала нас за курением в туалете школы, чем за… в кабинете садика. Может, надо извиниться?
— За что? Подумаешь, поцелуй!
Нет… это не «подумаешь, поцелуй!», я более чем уверена, что заглянувшей в гримерку воспитательнице открылась картинка, которая больше подойдет для заставки к порнухе, чем для иллюстрации «всего лишь поцелуй». У меня до сих пор горят губы, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы прижать к ним ладонь. А если закрыть глаза, то можно вновь окунуться в водоворот ощущений, и сердце опять начнет биться, как сумасшедшее. Плевать, что Милохин уже давно меня не касается, плевать, что вокруг куча народу. Я уже жалею, что пришла на этот утренник, могла бы посмотреть в записи, для родителей всегда делают памятное видео!
Гаснет свет, на сцену вываливаются дети. Милые, забавные, испуганные. Лопочут стишки, стесняются обрушившегося внимания, радуются подаркам. Я фотографирую Машку, слушаю ее звонкий дрожащий голосок, машу светящейся кисточкой и почти час чувствую себя самой счастливой матерью на свете. Украдкой кошусь на Милохина, но он в своем репертуаре: сидит, сложив руки на груди, на губах играет снисходительная улыбка. Он куда сдержаннее в родительских чувствах, ему кажется забавной эта толпа детей.
Если вдуматься, мы — идеально сочетающиеся родители. Когда Машка выступает, у меня руки леденеют от волнения, а он совершенно невозмутим и спокоен. Наверное, один вид отца придает Машке уверенности.
На самом деле я едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься, когда моя девочка сидит на коленках Деда Мороза и рассказывает стишок, чтобы получить вожделенный мешок конфет.
— Мама, я рассказала! — после того, как все подарки выданы, Машка подбегает к нам и лезет к отцу на руки — Вот! Охраняй!
Я получаю большой новогодний подарок, выданный дочке и, пользуясь моментом, фоткаю ее на руках у Дани. Потом вдруг понимаю, что это первая фотка мужа в моем телефоне. До сих пор я ни разу его не фотографировала, не фотографировала их с Машкой. Найдется в семейном альбоме хоть одно их совместное фото?
Я помню фотосессию на свадьбе, помню фотосессию «В ожидании чуда», где я усиленно изображаю счастье в пафосной и наигранной студии. Помню наши с Машкой фотосессии, которые я, как и подобает матери из богатой семьи, заказывала по каждому более-менее важному поводу.
Но я ни разу не звала на них мужа, а он не просил.
— Мария, звезда моя, — в невеселые мысли врывается манерный голос няня, — ты была неподражаема! Теперь повтори это на городской елке — и мы сможем открыть кондитерский ларек!
Маша заливисто хохочет, и я не могу сдержать улыбку. Для нее Евгений — как большая мультяшка.
— А теперь давайте общий снимочек! — командует нянь.
Я замираю, как кролик перед удавом, понятия не имея, что делать.
— Ну же, мамочка, подсаживаемся поближе, давайте-давайте, пока никто не загородил эту роскошную елку! Так… хорошо. Мария, поправь маме рога!
Он фотографирует сначала на зеркалку, а потом и на мой смартфон. И уже потом, когда мы ждем Машку с танцев, я долго сижу в холле и смотрю на это фото. Оно словно из другого мира, из жизни, которой никогда не было. Улыбающаяся во все редкие молочные зубы Машка, обнимающая нас с Милохиным. Странное семейное фото… от него одновременно горечь и сладость. Главное мое сокровище среди воспоминаний на данный момент.
— Я сейчас начну жевать ремень. — Данин голос вытаскивает меня из размышлений. — Сколько можно плясать?
Я тоже до ужаса голодная. Водитель привез нам кофе на вынос, но ничего съестного не нашел. До конца праздника полчаса, совсем скоро детей можно будет одеть и вывести на улицу, чтобы посмотреть на салют, а потом разобрать по домам. А мне еще предстоит добираться до дома, готовить ужин и пересматривать фотки с праздника, слушая звенящую тишину одиночества пустой квартиры.
— Давай детячий подарок расковыряем, а? — предлагает Милохин.
— Давай.
Я очень надеюсь, что Машка не заметит, что мы стащили из ее подарка пару-тройку конфет. Главное не трогать ее любимые и все будет пучком. Только самоубийца может съесть «киндер» из новогоднего подарка.
— Хочу с белой начинкой, — говорю я, заглядывая в мешок.
— А я с орехами. Помнишь, как мы съели «Барни» из ее подарка?
— Не напоминай! — Я делаю круглые глаза.
Ту истерику вряд ли можно забыть. Маша рыдала так, словно у нее вся жизнь рухнула, а ведь мы с Даней всего лишь слопали по бисквитному медведю, ожидая, пока дочь прокатится на карусели. Успокоить несчастного ребенка удалось только купив целую коробку этих мишек. Они надоели ей уже на следующий день, а у меня до сих пор к горлу подкатывает тошнота — я ела их с кофе до самого конца новогодних праздников.
— Вот блин, — морщусь я, откусывая от конфеты. — С арахисом.
— О, это моя.
— Поздно, я уже откусила.
Но разве Милохина остановят такие мелочи? Он пальцами обхватывает мое запястье и кусает конфету, что у меня в руке. Не забывая особенно долго задержаться губами на коже, опалив ее горячим дыханием.
— Мы же в садике!
Я нервно оглядываюсь, чтобы удостовериться, что другие родители этого не заметили.
— Спорим, я сейчас откушу любую конфету и там окажется твое любимое пралине? — усмехается эта сволочь. — И ты сделаешь точно так же.
Может, это иллюзия плохого освещения, но мне кажется, что его глаза почти черные. Я не могу в них смотреть, я не могу сидеть здесь, в опасной близости и копаться в новогоднем мешке с конфетами, как раньше, когда мы еще считали себя семьей.
— Извини… — Голос не слушается, звучит испуганно и хрипло. — Я выйду на воздух, ладно? На пару минут. Душно.
— Хорошо. Иди.
Мне нужно лишь несколько минут. Успокоиться, унять дрожь, закрыть глаза и обрести уверенность в себе, которой он может лишить в считанные секунды. Посмотреть в затянутое морозной дымкой небо и вдохнуть обжигающий легкие воздух. Прийти в себя, вбить, наконец, в голову, что мы не поедем после утренника домой, как все нормальные семьи. Я поцелую Машку на прощание, провожу взглядом их машину — и побреду по сугробам к метро, вернусь в пустую квартиру.
А поцелуй и прикосновение твердых горячих губ к пальцам будет сниться. До тех пор, пока, измученная непрошенными фантазиями, я не залезу в холодный душ и не разревусь от беспричинной глухой тоски.
Тьфу. Надо было все же съесть шоколадку, мне кажется, голове не хватает глюкозы.
Набрасываю шубу на плечи, выхожу на крыльцо и спускаюсь вниз, к скамейке, с которой особенно хорошо видно укрытые пушистыми снежными шапками деревья. Снег под ногами нетронутый, идеально ровное покрывало… под которым совершенно не видно наледь. Я поскальзываюсь на очередной ступеньке и не успеваю даже мяукнуть — приземляюсь на спину, больно ударившись затылком о ступеньку.
Из глаз сыплются искры, которые превращаются в слезы. Это адски больно, это уверенная и дерзкая заявка на премию Дарвина, мать его!