4 глава
Юлия
– Значит, ты ему совсем ничего не сказала? – переспрашивает Лия. Морщится. То ли от недоумения, то ли от солнца – не пойму. Мы вновь поодаль от общей компании держимся. Пока они веселятся и прыгают с пирса, сидим вдвоем на берегу. – Совсем-совсем? Поцеловала и сбежала? – выбрасывает в воздух звонкий возглас.
– Тише ты, – одергиваю ее шепотом. Хоть расстояние между нами приличное, все же опасаюсь, что кто-то что-то услышит и додумает. – Я вообще… – осекаюсь, стоит напороться взглядом на Милохина.
Он смотрит с тем мрачным отчуждением, что и раньше. До бассейна.
Не знает. Не понял. Чудесно.
«Как же хорошо, что я себя не выдала!», – в который раз радуюсь я.
И все равно заливаюсь аварийным жаром смущения.
Не лови мои сигналы SOS… Пожалуйста, не лови…
Далеко. Не заметит. Ну, или посчитает, что я, несмотря на тонну защитного крема, все-таки обгорела. А на это ему тоже плевать.
Вот бы еще не смотрел так…
– Что «вообще»? – напоминает о себе Лия.
Разрываю этот странный зрительный контакт и обещаю себе, что больше в сторону пирса до конца дня не взгляну.
– Я сразу же пожалела, что повелась на эту идею. Наверное, вино голову вскружило и… – запинаюсь, потому что воздуха резко не хватает. Кажется, будто Милохин снова смотрит и, что особенно параноидально, слышит, что я тут вещаю. – Не то чтобы я не хотела… Хотела, конечно… Просто… М-м-м… В тот момент я необоснованно поддалась иллюзиям, словно у меня есть шанс что-то исправить, – с тягостным вздохом всю свою печаль выплескиваю. – А это ведь невозможно, – развожу руками и смеюсь. Сама над собой. С той же горечью. – Уф, Боже… – убираю волосы с лица и, прочищая горло, принимаюсь чрезвычайно сосредоточенно рассматривать налипший на коленки песок. – Поэтому и радуюсь тому, что ничего не сказала.
– Зря ты так, Юля Милохина! – выпаливает Лия. – Ой, сорри… Ты еще Гаврилина, да?
Я лишь оторопело пялюсь на нее, пока в глазах не возникает резь, а в легких – жжение.
– Это шутка, если что… Ну, ты же не обиделась? Я иногда ляпаю. Исключительно в благих целях.
– Ладно, я поняла, – бормочу я, старательно регулируя все сбившиеся маркеры. – Ничего страшного.
– Милохин, вероятно, думает, что целовался с тобой, – предполагаю, делая вид, что меня это не ранит. Ветер снова разбрасывает волосы, занятное дело их ловить. Сцепив пряди пальцами в жмут, осторожно смотрю на Лию. – Ты же позвала его на разговор и ушла в дом первой?
– Угу, – хмыкает та. – Как только он сказал, что придет к бассейну, я сбежала. Потом из кухни видела, как он прошел через гостиную к лестнице. Где-то минут через пять после нашего разговора.
– Ну и супер!
«Да, именно так! Все хорошо!» – вот бы еще не приходилось себе об этом напоминать.
– Угу... Супер…
– Жаль, что ты уезжаешь раньше нас. Сонька дни напролет с Сашкой. Снова я одна буду… – вздыхаю, не скрывая огорчения. У меня никогда не было подруг, а в Лии вот так вот неожиданно я будто родственную душу почувствовала. – Точно до утра не можешь остаться?
– Не могу, – говорит это и забавно квакает, абсолютно не заботясь о том, как это выглядит. Смеюсь, потому что меня восхищают ее непосредственность и открытость. – Я же говорила, что к бабушке нужно заехать? В общем, она у меня с прибабахом. С огромным таким прибабахом! – скривившись, закатывает глаза. – Не приеду, весь регион на уши поднимет!
– Понимаю.
– Ну, вот…
Лия направляет взгляд в сторону пирса, я же заставляю себя сохранять неподвижность. Но в этот момент подруга прыскает и заходится таким громким смехом, что я просто не могу не полюбопытствовать, что ее так развеселило.
– Ну и индюк этот Фильфиневич! – восклицает она.
Подключаюсь к ее хохоту, едва вижу парня. Он, очевидно, решил, что пирс – это подиум. Вышагивает экспрессивнее самой крутой манекенщицы.
– Нет, я понимаю, что это несерьезно… – захлебывается Лия. – Но, блин, какой же кринж!
Против ее заливистого смеха нет возможности устоять. Если бы не Милохин, на которого я, конечно же, нарываюсь взглядом. При контакте с ним не то что смеяться, дышать не могу.
– Пойдем уже, да?.. – бормочу всполошенно. Быстро встаю, подбираю свои вещи и, не дожидаясь Лию, направляюсь к дому. – Пойдем, пойдем… – молочу на ходу.
Еще несколько часов проводим вместе. А вечером я, ожидаемо, остаюсь одна. И вроде бы толпа кругом, но я с ней никак не сливаюсь. Особняком вне своего желания нахожусь.
Даня на меня не смотрит. Перед собой отрицаю, однако… Расстраивает меня именно этот факт. Он беседует то с парнями, то со своей Протасовой… А обо мне и не вспоминает.
Лишь когда мы в какой-то момент оказываемся вдвоем в доме – я возвращаюсь из туалета, он выходит с пивом из кухни – на мгновение пересекаемся взглядами. На мгновение, потому что я дольше не выдерживаю. Мне и пары секунд хватает, чтобы почувствовать себя так, словно меня сбило штормовой волной.
Жду, что Милохин пройдет первым через дверь на террасу. Шагает ведь быстрее меня. Но перед выходом Даня вдруг останавливается и пропускает меня. До этого проем казался мне широким. А тут не только он, все огромное помещение словно сжимается.
Пока крадусь мимо него, невольно прижимаю к груди ладони, будто только таким образом и возможно удержать за грудиной сердце.
Уже в дверях Милохин, совершая какое-то ленивое движение, надвигается и теснит меня к противоположной стороне рамы.
– Бум, – выдыхает глухо мне в висок.
Я, конечно же, вздрагиваю и покрываюсь мурашками. Рвано вздыхаю и, не поднимая взгляда, буквально вылетаю на улицу. Спешно занимаю свое место и сразу же тянусь за стаканом с водой.
Сегодня вся компания пребывает в полуспящем режиме. Танцы не устраивают. Но и расходиться не торопятся.
– Кому это вообще интересно? – улавливаю необычайно рассудительный тон Тохи. – Делиться друг с другом, кому, когда первый раз дали? Фуфляк же.
– Для тебя, может, и фуфляк, а мне интересно, – парирует Протасова. –Я в одном научном проекте участвую и…
– Участвуй без нас, – снова затыкает ее Шатохин.
– Ты перестанешь за всех расписываться? – психует Вика.
– Нет, не перестану, – изрекает тот самодовольно. – И да, встречный вопрос тебе, фрог. Тебя саму во сколько вскрыли? Чего молчишь, очами хлопаешь? Неохота перед всеми трусы снимать? То-то же.
Я нервно ерзаю на стуле и зачем-то смотрю на Милохина. Изначально просто удивляюсь, что он не вступается за Вику. Но, стоит нам встретиться взглядами, тотчас о ней забываю.
По телу разлетается дрожь. Очень трудно это скрыть. Кажется, что визуально заметно, даже без каких-либо особых передергиваний. Каждый сантиметр кожи в пупырышках. Как выясняется, мурашки бывают разных размеров. И мои сейчас – самого крупного калибра. На контрасте с темной тканью платья капитально выделяются. Особенно в районе декольте. Наверное, потому что там очень нежная кожа.
Я снова таращусь на блестящую поверхность стола. И надеюсь, что Даня тоже переключил внимание на что-то другое.
– Тоха, ты такой мудак, – шипит Протасова.
– Какой? – хмыкает тот.
– Законченный!
– Вот и порешали, – выдает невозмутимо Шатохин и поднимается. – Дамы? – подает своим присоскам руки и галантно помогает выйти из-за стола. В очередной раз не могу сдержать своего изумления, пока все остальные наблюдают за этим, как за чем-то обыденным. – Я бы позвал тебя с нами, Лизун, – с ухмылкой перехватывает он мой взгляд. – Но кое-кто мне за это башку оторвет.
– Маньяк, – бормочет Вика, пока я оторопело пялюсь.
– А вот тебя нет, Протасова. Не позвал бы, – ржет Тоха. – Ты и без вето интерес не вызываешь.
– Пошел ты!
– Пошел.
После ухода Шатохина ненадолго повисает тишина.
– Ну, что обсудим дальше? – спрашивает Фильфиневич полушутливым тоном. – Ориентацию, веру, сексвыносливость, степень влюбчивости?
– Сексвыносливость? – морщится Сашка.
– Степень влюбчивости? – одновременно с ним переспрашивает Соня. – Разве бывают какие-то степени?
– Естественно, – заверяет ее Филя. – Кто-то каждый день и в первую встречную, а кто-то раз – и не вырвешь, блять.
И снова мы с Даней, будто примагничиваемся взглядами. Сейчас это столкновение подобно удару. Хлопок, и рассыпаемся искрами. Вся нервная система вспыхивает. После успешного возгорания начинает пульсировать и орать сиренами.
Мои глаза переполняются влагой, а Милохин вдруг ухмыляется.
– Кончайте про яды, – выдает так легко. – Лучше уж про сексвыносливость.
– Тохи нет, – ржет Сашка. – Некому хвастаться и мировые рекорды бить.
– Точно. Наш чемпион. Гордость нации, – продолжает Даня и тоже смеется.
«Кончайте про яды».
Я так напряжена, что кажется, достигнут какой-то критический предел. Чудом достойно все это выдерживаю.
Однако… Финал вечера меня размазывает.
– Что?! Просишь, чтобы я ночевала с Милохиным? – ошеломленно смотрю на оттеснившую меня к дому сестру. – Сонь, ты в своем уме?
Музыка все еще взбивает воздух басами. Но пульс в моих висках бомбит гораздо агрессивнее. Сердце отчаянно трещит по швам. В страхе, что разлетится, как полгода назад, опасливо притормаживаю дыхание.
– Мы с Сашей хотим остаться вдвоем, а свободных комнат нет… – тараторит Соня, но на эмоциях ее голос срывается. – Ну, пожалуйста, Юль! Все что угодно для тебя сделаю! Даня согласился уступить нам свою спальню, а ты выделываешься. Ну, что тебе стоит? Это ведь не кто-то чужой. Милохин нормальный. Тебя не обидит. Кровать большая, одеяла – два. Вы и не заметите друг друга!
Я всю эту кипу текста мимо своего сознания пропускаю. Цепляюсь за одну-единственную фразу.
– Он согласился? – переспрашиваю задушенно, еле слышно.
Пока ищу Даню глазами, мои внутренности, словно по команде, сбегаются в самый центр груди и сжимаются там в одурело-пульсирующий комок. Жду, когда его разнесет на куски. Это ведь неизбежно. Конечно же, неизбежно. Едва наши с Милохиным глаза встречаются, происходит этот разрыв.
Задыхаюсь и внезапно начинаю злиться.
– Так он согласился? – повышаю голос.
Какого черта все опять от меня чего-то хотят? Чего добивается Даня? Почему не идет спать со своей Протасовой? Снова смотрю на него и пытаюсь понять: либо ему настолько плевать на мое присутствие, либо… Чувства остались?
Гнев сходит так же резко, как появился. Сдуваюсь, как шарик.
– Да, Даня согласился, – заверяет сестра. – Сказал, не проблема.
Хмыкаю и усмехаюсь.
– Ясно, – выдыхаю слегка потеряно. – Для него не проблема, я же… Сонь, я с ним и наедине остаться боюсь… Не то что в одну кровать лечь… Вчера хотела поговорить, даже в темноте слова из себя не выдавила! Извини, конечно… Я пас. Не могу.
Соня хмурится.
– А что вчера было? Ты же говорила, что все в прошлом?
– И что? Сколько можно мне эти слова вспоминать?!
– Ладно, ладно… Не нервничай. Не буду. Я просто не понимаю… – замолкает неожиданно. Словно в мозгу у нее что-то щелкает… Знаю эту фишку. – Ну, хорошо. Хорошо, Юль. Скажу ему, что ты против.
– Кому скажешь?
– Дане, кому еще?
Махнув рукой, отходит. В последний момент ловлю ее ладонь.
– Подожди…
Кому и что я пытаюсь доказать?
Сама не понимаю… Просто представила, как Соня говорит Милохину, будто я против переночевать с ним в одной комнате, и в душе ярый протест поднялся. Никоим образом не желаю задеть его чувства. Оскорбить как-то, обидеть, причинить боль… Хватит того, что было в прошлом.
За одну ночь, безусловно, ничего ужасного со мной не случится. Переживу. Все же, как выясняется, Данила Милохин – единственный человек во всей вселенной, ради которого я готова терпеть душевный дискомфорт. Даже ради Соньки не сработало ведь. Если бы просьба включала кого-то другого, не Милохина, у моего отказа не возникло бы отката.
Пробежавшись взглядом по расстеленной кровати, на которой пару минут назад сменила белье, убеждаюсь, что все выглядит вполне прилично.
Два одеяла. Два.
Тело безотчетно заливает жаром.
Рвано вздыхаю и спешу отрегулировать кондиционер. Скручиваю температуру на самый минимум. Откладываю пульт и снова замираю без дела.
В чем мне лечь? Майка и шортики – этого достаточно? Другой пижамы у меня нет. Но есть обычные тренировочные лосины. Может, лучше в них? Нет, ну что теперь париться всю ночь? К тому же они такие плотные, что за ночь весь кровоток мне пережмет.
В душе безуспешно пытаясь расслабиться под тугими струями теплой воды, продолжаю ломать голову над формой одежды для сна.
Я в любом случае буду укутана в одеяло. Раскрытой не сплю, даже если в комнате жарко. Да и Милохин, конечно же, не станет приставать. Если бы хотел, за прошедшие три дня проявил бы какую-то инициативу. До этой вынужденной совместной ночевки. Я ведь помню, каким настойчивым он бывает, когда заинтересован. Сейчас ничего такого и близко нет.
Разочарование по этому поводу, безусловно, вспыхивает и прорывается. Но я стараюсь спокойно к подобным чувствам относиться. Да, я все еще люблю его. Естественно, что на эмоциональном фоне желаю возобновления отношений. В этом нет ничего постыдного. Главное, что я понимаю, почему это невозможно.
Вытираюсь дольше, чем требуется. Даю себе еще время. И, в итоге, надеваю-таки пижаму. Избегая зеркал, выскакиваю из ванной.
По комнате уже крадусь. Осознаю, что Милохин может появиться в любой момент. К счастью, успеваю погасить весь свет и нырнуть под одеяло. Скручиваюсь на самом краю кровати и замираю. Пытаюсь отрегулировать дыхание. Но учащающееся сердцебиение управляет этим процессом виртуознее меня.
Перебираю мысли. Стараюсь ухватиться за что-нибудь безопасное. Что-нибудь, что поможет отвлечься от ожидания, которое с первой же секунды, как я легла в постель, становится невыносимым.
Эта ночевка не несет никакой значимости. Просто так сложились обстоятельства.
Ничего не изменится. Ничего не будет. Ничего.
И не потому, что у меня месячные. Суть в том, что мы не вместе. Да, именно в этом. Мы чужие.
Все это понимаю, но… От одной мысли, что Даня окажется так близко, мой организм сходит с ума. Тело то в жар, то в холод бросает. Внутри что-то конкретно лагает, будто электрика в летящем на полной скорости автомобиле барахлит. Напряжение растет, но раздача подводит. Местами клинит, местами выдает больше необходимого.
В какой-то момент мне удается развернуть четкие образы в своем сознании. Но, увы, это отнюдь не то, о чем бы я хотела думать. Воспоминания всплывают без моего на то желания.
Свадьба… Моя чертова свадьба.
После того, что со мной сотворили в больнице… После предательства самого близкого человека… После болезненного разрыва с Даней… Я будто в какой-то анабиоз погрузилась. Не жила. Существовала лишь моя оболочка. Не волновали меня ни навязанный родителями муж, ни торжество, ни будущее само по себе. Последнего, как мне тогда казалось, у меня больше не было.
Боли не ощущала. Все чувства куда-то исчезли и не собирались возвращаться.
Меня наряжали, как куклу. Пустую, бездушную, пластмассовую оболочку.
Никаких эмоций у меня не возникало и возникнуть не могло. Я уже больше двух недель как была мертва.
А потом… Пришел он. Мой Милохин.
Я его как увидела у ЗАГСа, словно из какого-то транса выплыла. О, каким же мучительным было это пробуждение! Я буквально задохнулась от боли. Особенно когда в лицо ему посмотрела. Уже тогда слишком хорошо его знала, а он и не стал скрывать – не простил, все так же ненавидит.
Зачем тогда пришел? Зачем звал с собой? Зачем?
Спасал по привычке? Пожалел? Вероятно.
Даня всегда был великодушным и благородным. После всего, что я сделала, все равно примчался на помощь.
Только я понимала, что назад пути нет.
Ранить его дальше? Продолжать высасывать силы тогда, когда ему больно просто находиться рядом со мной? День за днем уничтожать друг друга? Взращивать неутихающую ненависть?
Не могла я так поступить.
Но благодаря Милохину я очнулась. Своим появлением он меня воскресил. И пускай этот процесс оказался крайне болезненным, в здание ЗАГСа я входила, только чтобы выразить свою официальную позицию по отношению к Павлу Задорожному и всей своей родне. Я сказала: «Нет». Ему, им, своей прежней жизни.
Меньше чем через пятнадцать минут мы с Соней уходили, понимая, что никогда больше не увидим людей, которых считали своей семьей. Понимая, что без какой-либо поддержки и гроша в кармане шагаем в неизвестность. Понимая, что мнимое спасение может стать для нас обоих погибелью.
Но, знаете что? Мы улыбались.
И, как бы сложно не было, больше никогда не сдавались. Оказывается, когда сам за себя отвечаешь, вместе с высшим уровнем ответственности вскрываются мощные резервные ресурсы.
Если мы не справимся, кто нам поможет? Никто. Поэтому останавливаться не приходилось. Не было такой возможности.
В голове настолько шумно, кажется нереальным то, что я улавливаю, когда дверь в комнату открывается. Завесы не скрипят, и Милохин шагает тихо, но я каким-то образом все это слышу. И даже то, как он замирает у кровати.