15 глава
— Прекрасно вижу. А еще вижу, что он идет сам. В раздевалку. Там я его и осмотрю. Все равно пока перерыв.
— Я с вами! — я вцепляюсь для надежности в руку Дмитрию Петровичу, чтобы он точно не сумел от меня отвязаться.
— Да, идем-идем, — вздыхает он. — Только в обморок там, главное, не упади.
Я так волнуюсь, что даже ничего не отвечаю на это, хотя в обычное время очень обиделась бы на такое замечание. У меня все же среднее медицинское образование! И практику мы проходили в больницах, а там чего только не увидишь.
Но когда мы входим в шумную, галдящую раздевалку и я вижу, как Даня промакивает с лица кровь бумажным полотенцем, мне и правда на мгновение становится дурно. Потому что у него глубокие кровоточащие раны на носу и над бровью, и выглядит это жутко.
Я быстро подбегаю к нему и порывисто хватаю за руку.
— Очень больно? — дрогнувшим голосом спрашиваю я.
Даня на меня смотрит таким удивленно-презрительным взглядом, как будто я сказала какую-то глупость, и тут же поворачивается к Дмитрию Петровичу.
— Гляньте, док. Там, кажется, шить надо.
Дмитрий Петрович кивает.
— Надо. Ложись. Локтем что ли заехали?
— Типа того. Я даже не понял толком, — бубнит Даня, неловко вытягиваясь вдоль скамейки.
— Одного из них удалили до конца матча, кстати. Судья посчитал это серьезным нарушением, — светским тоном замечает Дмитрий Петрович, отходя к раковине и намыливая руки. Я, секунду поколебавшись, делаю то же самое. От меня ведь будут ждать помощи, верно?
— Да пидоры они, — беззлобно откликается Даня, и его голос звучит немного гнусаво. Видимо, из-за повреждения на носу.
— Пидоры! — с готовностью поддерживают его остальные ребята.
Но тут заходит тренер, и все собираются вокруг него, пока тот им что-то втирает.
Даня в это время лежит на скамейке, прикрыв глаза, и Дмитрий Петрович льет ему на раны перекись водорода.
— Нитки достань, — бросает он мне.
— Пять-ноль или шесть-ноль? — робко спрашиваю я, открывая его чемоданчик. Я не то чтобы сильно разбираюсь в хирургии, но кое-что о том, нитками какой толщины шьют лицевые раны, помню.
— Пятерку, — отвечает он, и я слышу одобрение в его голосе.
Передаю ему стерильную упаковку, где нитка сразу идет в комплекте с прикреплённой к ней иголкой, и жду, что Дмитрий Петрович попросит у меня подать ему ампулу с обезболивающим. Но…
Но он всего лишь коротко говорит Дане:
— А теперь терпи.
И начинает шить прямо так.
Я прижимаю руку ко рту, мне нехорошо. Вспоминаю про то, что действующим игрокам нельзя анестезию, чтобы это не повлияло на прохождение допинг-контроля, и мне становится еще хуже.
Даня так сильно стиснул зубы, что едва не скрипит ими. Глаза закрыты, грудь тяжело вздымается, руки сжаты в кулаках.
Нос — три шва. Теперь на очереди бровь. Там точно будет не меньше пяти стежков, потому что рассечение довольно длинное. Я подаю доктору вторую упаковку нитки.
— Милохин! — вдруг гремит голос тренера. — Ты там как? Все на сегодня? Отдыхать будешь?
— Нет, норм, я выйду, — хрипло отзывается он.
— Понял.
— Может, полежишь лучше? — с сомнением спрашивает Дмитрий Петрович. — Я не дошил еще.
— Дошьете, и я выйду, — упрямо отвечает Даня.
Перерыв заканчивается, раздевалка пустеет, а Дмитрий Петрович, пожав плечами, снова прокалывает кожу иглой, накладывая последний шов.
— Все, герой, — говорит он. — Свободен. Голову тебе еще проверить надо. На сотрясение.
— Потом, — нетерпеливо бросает Даня и поднимается со скамьи.
— Ясное дело, что потом.
— Спасибо, док.
Даня, чуть поморщившись, надевает шлем, тянется за валяющимися тут же рукавицами, и до меня наконец доходит.
— Ты снова на лед собрался? С ума сошел? — мой голос почему-то звучит противно и визгливо, как у нашей соседки тети Гали, когда она не пускает своего мужа с друзьями на рыбалку.
Даня смотрит на меня тяжелым взглядом и коротко роняет:
— Это моя работа.
— Хватит трех голов! — быстро говорю я, все еще надеясь на то, что у меня получится его уговорить. — Мне хватит! Ты и так крутой, ты лучший, ты…
— Я обещал четыре, — обрубает он, берет клюшку и выходит из раздевалки, даже не взглянув на меня.
— Дурак, — шепчу я зло, даже не замечая, как из глаз катятся слезы, — Дурак, дурак, дурак…
— Что там Милохин говорил про четвертый гол? — спрашивает с любопытством Дмитрий Петрович.
— Да это я ему сказала, что он должен сегодня забить четыре шайбы, — признаюсь я и громко шмыгаю носом.
— Страшный ты человек, Гаврилина, — с усмешкой замечает он. — А почему не пять?
— Не смешно, — бубню я себе под нос. — Я же не знала, что он так серьезно это воспримет.
— Будешь знать, — поучительным тоном говорит Дмитрий Петрович. — Идем?
— Пойдемте, — со вздохом соглашаюсь я.
В ложе мы появляемся в тот момент, когда на табло загорается надпись 4–2. Не знаю, кто и как забил нам второй гол, но вот четвертую шайбу в ворота соперников точно закатил двадцать третий номер, Дима? Или Денис? Не помню точно, но судя по тому, что его все обнимают и хлопают по спине.
Я наивно думаю, что Даня на этом успокоится, но нет. Этот дебил через пару минут забивает соперникам еще одну шайбу. И теперь его личный счет достигает четырех, как он мне и обещал.
Сразу после этого тренер усаживает его на скамейку запасных, и там Даня сидит уже до конца периода, что меня лично очень радует.
Еще одна шайба в наши ворота, но она уже ничего не меняет.
5-3!
И мы… мы победили!
У меня трясутся руки, тяжело бухает сердце, я резко встаю, но тут же без сил опускаюсь обратно на скамейку, наблюдая за происходящим словно бы со стороны.
Давно я не видела такого ликования, как сегодня. Все хоккеисты соскочили со скамейки запасных, вывалились на лед, по дороге сбрасывая перчатки и шлемы и сбились в огромную обнимающуюся кучу, вопя что-то на все лады хриплыми голосами. Даня в центре, его все хлопают по спине, его лично обнимает тренер и жмет ему руку, но он крутит головой, ища взглядом меня. А когда находит, идет ко мне через всю эту толпу, прокладывая себе путь с решительностью атомного ледокола.
— Четыре, — говорит Даня, когда мы оказываемся рядом, а я вдруг всхлипываю и осторожно целую его в губы, стараясь не задеть ни один из швов.
— Ты дурак, ты знаешь об этом, да? — я утыкаюсь ему в грудь и под холодной тканью формы чувствую щекой твёрдый пластик защиты.
— Почему?
— Выходить травмированным на поле только, чтобы мне что-то доказать…
— Это не травма, — отмахивается Даня, притягивает меня ближе к себе и грубовато, но ласково проводит ладонью по моим волосам. — Ерунда это.
Он сейчас пахнет льдом и чем-то остро-синтетическим, пахнет металлом и тальком, которым присыпают ручки клюшек, чтобы они не скользили в руке.
И — я не знаю, почему я так думаю — пахнет яростью, радостью и победой. Он жутко доволен собой, это видно по сверкающим голубым глазам, которые обычно холодны и спокойны.
— Тебе понравилось? — требовательно спрашивает Даня.
— Ты бог, — честно говорю ему. — Ты герой. Ты лучший хоккеист, которого я видела. Но я больше никогда в жизни не буду говорить тебе, сколько шайб ты должен забить. Вот прям никогда-никогда.
— Зря. Мне понравилось, — пожимает он плечами, привычно хмурится и тут же еле слышно шипит. Там, у него на брови, шов, а под швом глубокая рана, и это больно.
И мне уже не хочется его прибить, как несколько минут назад. Хочется хлопотать вокруг него, наливать чай, гладить спину, осторожно дуть на раны и чесать за ушком.
Черт, опасно.
Такое желание еще более опасная штука, чем наше с ним ненормальное сексуальное влечение.
— Какой сейчас план? — спрашиваю я неловко, только для того, чтобы что-то сказать.
— Самолет в час ночи, а пока тут сидим или в гостишке, приводим себя в порядок, — отвечает Даня рассеянно и внезапно кладет ладонь себе на грудь. Чуть надавливает, морщится и шипит сквозь зубы: — Ссссука…
— Что? — вскидываюсь я.
— Да этот гандон же в меня врезался, когда я спиной в борт летел. Ну и дышать до сих пор больно. Думал, пройдет, но что-то нифига.
Я проглатываю извечное женское «А я говорила! Я тебе, блядь, говорила, что не надо было больше на лед выходить!» и предлагаю максимально спокойным тоном:
— Хочешь, осмотрю тебя?
И у скотины еще находятся силы ухмыльнуться и протянуть низким хриплым голосом:
— Хочуууу… Но потом. Сейчас надо дока найти. Пусть он глянет.
— А я?
— Отдохни, поешь, выпей кофе, — бросает он мне через плечо и идет к Дмитрию Петровичу, которого я вижу стоящим около тренера.
— Отдохни! — бормочу я себе под нос. Почему-то меня все это страшно бесит. — Сам, блин, отдохни! Я тебе ассистент или декоративная зверюшка, Милохин? Хоть какая-то польза от меня должна быть, кроме того, что я трахаюсь с тобой каждый раз, когда тебе приспичит?!
Ответа нет.
Нет, он был бы, если бы я сказала это Дане, а не самой себе, но я же знаю: у меня духу бы не хватило это сделать.
Особенно сейчас, когда он, с одной стороны, весь такой победитель, а с другой — раненый боец.
Я устало вздыхаю и иду искать кофе, не нахожу, поэтому отправляюсь в раздевалку. Там Дани уже нет. Наверное, они куда-то ушли с врачом. Зато здесь есть целая толпа вымотанных игроков, у которых нет сил даже зубоскалить. Они молча сидят на скамейке и морщатся, потирая кто плечо, кто бедро, кто голеностоп. Игра была тяжелой не только для Дани, для всей команды. Каким бы он ни был крутым, это ребята давали ему пас и прикрывали спину. Это они защищали ворота и не давали шайбе влететь в них.
Так что сегодняшняя победа — общая. И сейчас я вижу цену этой победы.
— Вы молодцы! — звонко говорю я. — Это была невероятная игра!
— Спасибо, — Миша усмехается и хочет что-то сказать, но тут в раздевалку заходит гораздо более довольный жизнью двадцать третий номер, кажется, он все-таки Денис. Блин, или Дима?
— Кто следующий на массаж?
— Я!
Миша тут же забывает про меня, торопливо встает со скамейки и исчезает в дверях.
И тут до меня доходит.
— Вы массаж все ждете?!
— Ну, — отзывается рыжий Серега. — Пиздец мышцы забились. Давно так не было. Везет Милохину, у него, считай, личный массажист есть.
Его поддерживают согласным гулом.
— Только ходит он все равно к Денису, — с неожиданной для себя обидой замечаю я. — Плюс у него, кажется, ушиб грудной клетки, а с таким лучше пока воздержаться от массажа. А если еще и в ребре трещина…
Но меня уже никто не слушает.
Травмы Милохина интересны только мне, у этих игроков своих травм вагон и маленькая тележка.
Посреди раздевалки валяются пустые коробки из-под пиццы, значит, поесть ребята уже успели и теперь нуждаются в спортивном массаже, который разомнет и разогреет уставшие ноги, плечи и спины, подарит облегчение и возможность нормально играть следующую игру, которая уже послезавтра. И понятно, что наши три массажиста сейчас зашиваются, но ведь не будешь делать тяп-ляп, тут надо не меньше сорока минут на каждого потратить.
— Я сейчас, — говорю я и выхожу из раздевалки.
За соседней дверью обнаруживаю Костю, который сосредоточенно мнет чью-то ногу. За другой — новичка, растирающего Мише спину. Где-то еще тут должен быть Денис. Но меня интересует другое, и я это нахожу. Пустой массажный кабинет с пустым шкафом, но с вполне себе нормальной кушеткой.
Я возвращаюсь к ребятам в раздевалку и объявляю:
— Ко мне тоже можно на массаж.
Повисает странная пауза.
— Уверена, что можно? — напряженно спрашивает Серега.
— А в чем проблема? — не понимаю я.
— Ну ты же с Милохиным. Он же… — Серега вдруг конфузится и умолкает.
— При чем тут он? Пока у меня нет связанной с ним работы, я свободна. И в свое свободное время хочу вам помочь. Так что, есть желающие?
— Есть, — вдруг поднимается рослый третий номер. — Я хочу, если можно.
— Конечно, можно, — улыбаюсь я. — Пойдем, я покажу, где нашла кабинет свободный. Пожелания особые есть или просто общий массаж надо?
Третий номер идет за мной и старательно бубнит про потянутое бедро и заклинившую лопатку, а я слушаю его и с трудом сдерживаю радостную улыбку.
У меня получилось быть полезной!
Я придумала, как помочь команде вместо того, чтобы слоняться туда-сюда!
Почему-то сейчас мне кажется, что Даня будет мной гордиться.
***
Под моими руками блаженно мычит огромный голый парень. Ну как голый...
В трусах.
Я сильно, но аккуратно растираю и разминаю ему мышцы спины, незаметно подбираясь к тому самому узлу под лопаткой. Вот так, вот так, хорошо, а сейчас…
— Ох епта! — вскрикивает он неожиданно тонко и дергается.
Зато потом еще больше расслабляется и растекается по массажному столу буквально как желе.
— Хорошо? — деловито спрашиваю я.
— Угмм, — невнятно мычит он, но, кажется, все в порядке.
Я снова прохожусь по мышцам спины, чтобы завершить эту часть работы, но уже более мягко — расслабляющими спокойными движениями. И едва я открываю рот, чтобы попросить своего пациента перевернуться на спину, как без всякого предупреждения распахивается дверь кабинета, и за ней вырастает Милохин. Почему-то злющий как черт.
Что ему такого сказал Дмитрий Петрович?
— Привет, — я извиняюще улыбаюсь ему. — Дань, прости, я тут занята немного, мы можем потом поговорить? Или у тебя что-то срочное?
— Ты… — он тяжело дышит и смотрит на меня яростным взглядом. — Ты… Я тебя везде ищу, звоню, а ты тут… Что ты тут, блядь, делаешь?!
Улыбка сползает с моего лица.
— Закрой дверь, пожалуйста, — холодно говорю я. — Я работаю.
— Уже нет, — отрезает Даня и проходит в кабинет. — Макс сейчас свалит.
— Макс останется, — жестко говорю я, решительно опуская ладошку на плечо третьего номера, который, судя по его лицу, уже сильно жалеет, что не дождался своей очереди у других массажистов.