8 глава
— Ю-ю-юля, — тянет Милохин, глядя на меня с усмешкой. — Привет. Хотела что-то?
И приближается ко мне плавной походкой хищника, настигающего свою жертву.
А я стою как дура с мотком тейпа в руках и пялюсь на его широкие смуглые плечи, на мощную грудь, на плоский живот. Понимаю, что так неприлично, понимаю, что нельзя, но не могу отвести взгляд — это слишком красиво!
— Снять? — я слышу в его голосе ухмылку, и смуглые ладони провокационно ложатся на полотенце.
— С ума сошел? — почему-то шепчу я, но продолжаю стоять и смотреть на него.
— Ну ты же зачем-то ко мне пришла. Разве не за этим?
В его голосе появляются мягкие, хриплые нотки.
— Я вот плечо тебе хотела затейпировать… — бормочу я.
— Ну давай. Тейпируй.
Почему это звучит как что-то до ужаса неприличное?
Я упрямо вздергиваю подбородок и подхожу к нему. Он пахнет гелем для душа и собой — теплым мужским запахом, от которого мне кружит голову.
— Мокрое. Плечо, — шепчу я. — Держаться не будет. Надо вытереть.
— Ну так вытирай, — Милохин смотрит на меня с ухмылкой. — Ты же мой ассистент.
Я смотрю, не отрываясь, на эти капли, блестящие на смуглой коже, и безумно хочу слизать их языком. И, кажется, Милохин правильно интерпретирует мой взгляд, потому что хватает меня и прижимает к стене, оказываясь так близко, что нас разделяет только тот самый моток тейпа, который я прижала к груди.
— Черт, как же я хочу тебя, — хрипло выдыхает он и медленно проводит языком по моей шее. А потом вдруг прихватывает зубами самое чувствительное место — там, где шея переходит в плечо.
Все тело пронзает сладкой судорогой, я вздрагиваю, из моих губ вырывается слабый стон, но я протестующе упираюсь ладошкой в его в грудь.
— Не надо, — бормочу я, остатками сознания понимая, что мы сейчас все еще больше усложним.
— Нет? — с непониманием переспрашивает он.
— Нет! Даня, пожалуйста, не надо.
Милохин убирает руки и отходит от меня. Его полотенце ощутимо приподнято в районе паха.
— Тогда не пялься на меня так, как будто да, — холодно говорит он. — И не вваливайся больше ко мне в раздевалку.
Что он несет? Я же ничего такого не имела в виду!
— Послушай, я совсем не это… — бормочу я, пытаясь как-то достучаться до него. — Ты не так меня понял…
— Юля, — он смотрит на меня тяжелым взглядом. — Хватит мне ебать мозг. Или ты сейчас выметаешься за дверь, или я тебя разложу прямо на этой скамейке.
Меня тут же из раздевалки словно ветром сдувает.
Я иду по коридору с этим дурацким тейпом, который по-прежнему у меня в руках, и чуть не плачу.
Да что такое! Ну мы же вчера с ним почти подружились! И вот опять…
Я с ужасом жду, что Милохин снова начнет саботировать указания врача, но как ни странно, после тренировки он идет на массаж. А потом на электрофорез. Свои обещания он честно выполняет.
Я тоже стараюсь быть тише воды ниже травы. Глаз на него не поднимаю, изотоник исправно приношу, во время процедур и массажа жду его в коридоре, как верная татарская жена.
Милохин же меня с тех пор практически перестает замечать.
Он больше не хамит мне, не грубит, не пристает, обращается исключительно по делу — и все это с безразличным лицом и холодным, практически ледяным взглядом.
Через два дня я возвращаю ему телефон, купила новый с аванса, и надеюсь хоть на какую-то реакцию, но он с равнодушным кивком берет его у меня из рук и швыряет в сумку.
Кажется, нашему общению конец.
С одной стороны, теперь нет никаких проблем с выполнением обязанностей ассистента, а с другой… все стало как-то не так.
В конце недели я сдаюсь и признаюсь сама себе, что соскучилась по тому Милохину, которого успела узнать. По его грубоватой заботе, по ехидным ухмылкам и странному чувству взаимопонимания. Но если вернется это, вернутся и провокационные приставания в раздевалке, вернутся темные голодные взгляды, от которых становится жарко и страшно одновременно.
Я этого не хочу.
Или хочу?
Уже не знаю. Кажется, я сама в себе запуталась.
***
Воскресный матч — первый в этом сезоне, а для меня это в принципе первая игра, которую я буду смотреть, потому что раньше я хоккеем как-то не интересовалась.
Интересно, наши выиграют? Говорят, что команда из Магнитогорска тоже сильная и что сражение будет непростым. На трибунах так громко орут и свистят, что у меня уши глохнут. А это ведь еще даже матч не начался!
Я сижу по левую руку от главного врача, кутаюсь в большеватую мне толстовку с эмблемой нашей команды, и дико нервничаю.
— Гаврилина, не ерзай.
— Я переживаю.
— С чего это?
— Ну вы сказали, что я буду вам помогать, если что-то случится на матче. А вдруг я не справлюсь?
— С чем ты там не справишься? — сердится Дмитрий Петрович. — У тебя среднее медицинское образование! Что ты, лед к шишке не приложишь? Инструменты не подашь, пока я буду очередную бровь зашивать?
— Приложу. И подам.
— Ну вот и все.
Крики становятся еще сильнее: на лед выходят хоккеисты обеих команд. Их много, они нарезают круги под восторженный ор болельщиков, но я смотрю только на одного игрока. С номером тринадцать на форме.
Его фигура стремительно скользит по льду, он даже среди огромных хоккеистов выделяется ростом и шириной плеч, и толпа просто сходит с ума. Сзади на трибунах я слышу не только мужской рев и свист, но и визгливые девчоночьи выкрики.
— Милохин, ты лучший!
— Даня, сделай их!
— Тринадцатый, жги!
— Данечка, я хочу от тебя ребенка!
Милохин поднимает клюшку, приветствуя своих болельщиков, машет им рукой, а я вдруг ловлю себя на злости. Как же меня бесят эти фанатки! Стоят тут, понимаете ли, и орут как ненормальные. Мешают хоккеистам сосредоточиться!
И мне почему-то тоже. Мешают.
Откуда они вообще взялись у Милохина в таком количестве? Он же спортсмен, а не какой-нибудь актер!
— Когда начало? — нервно спрашиваю я у Дмитрия Петровича.
— А вот уже сейчас. Смотри.
Судья в полосатой форме выезжает на середину поля с шайбой в руках, вбрасывает ее на лед под непрекращающийся вой болельщиков, и… начинается.
Я невольно подаюсь вперед, только и успевая переводить взгляд с одного края поля на другой. Какие же они все быстрые! Так стремительно летят по льду, что у меня замирает сердце.
Наш двадцатый номер перехватывает шайбу, мчится к воротам…
— Да етить вас налево, — ругается Дмитрий Петрович, а я с ужасом прижимаю руку ко рту, потому что только что нашего двадцатого так впечатали в борт, что у меня фантомно заныл затылок. Бедный!
Тут же начинается потасовка у ворот нашей команды. Мне, кажется, бедного нашего вратаря сейчас просто забьют клюшками, запихивая ему гол в ворота.
Миша, к счастью, стоит намертво, и шайба летит на другую половину поля.
Замена игроков.
Никогда не думала, что их так часто меняют! Всего же минуты три прошло!
— Давай, Даня, — слышу я шепот помощника тренера, который сидит прямо передо мной. — Включайся.
И Милохин дает. Он появляется на поле, врезается в соперника, отбирает у него шайбу, несется к воротам и забивает точным ударом буквально из-под руки наскочившего на него защитника.
— Гол!
Счет один-ноль в нашу пользу.
Игра продолжается.
Милохин сносит плечом хоккеиста другой команды, тот толкает его, удар клюшкой, ответный замах…
Драка?! Серьезно?
Это хоккей или дворовая потасовка в конце концов?
Свисток арбитра, по две минуты удаления для каждого из игроков.
— Это что такое?! — потрясенно спрашиваю я, глядя, как Милохин идет на скамейку штрафников.
— Это стиль игры твоего подопечного, — бурчит Дмитрий Петрович. — Привыкай.
Пока Даня отсиживается на скамейке, нам забивают гол, но едва Милохина выпускают на поле, как он снова агрессивно вписывается в игру. У ворот соперника мелькают клюшки, руки, плечи, в борт поминутно кого-то впечатывают…
Что ж они злые все такие?
А Даня в особенности.
Если до этого я думала, что Милохин жестко играл на тренировках, то теперь я понимаю, что там была лайт-версия, потому что на матче он превращается просто в какую-то машину ярости. Я сижу и непрерывно боюсь. И его и за него.
Перерыв, и снова игра — второй период, где все становится еще хуже, еще напряженнее, еще агрессивнее. Уходит с сотрясением игрок команды соперников, Дмитрий Петрович колет заморозку в плечо нашему игроку. Счет все еще один-один.
Третий период…
Потасовка, борьба за шайбу, махач у ворот, Милохин забивает еще один гол…его зажимают у борта сразу двое, он отталкивает их, клюшка скользит по щитку одного из этих игроков…
Свисток арбитра.
— Штраф две минуты игроку под номером тринадцать.
— Только Дане? — я непонимающе оборачиваюсь на Дмитрия Петровича. — Но это же нечестно!
— Такое иногда бывает, судьи посчитали именно так, — с досадой отвечает он.
И тут Милохин швыряет клюшку на лед, смотрит в сторону арбитра, что-то ему говорит, а потом издевательски аплодирует, явно показывая, что он думает о справедливости такого решения.
Игроки ржут, зрители тоже, и даже я не удерживаюсь от усмешки.
— Штраф десять минут за дисциплинарное нарушение, — звучит искаженный динамиками голос арбитра.
— Твою мать, — помощник тренера хватается за голову. — Твою мать, Милохин, да что ж ты несдержанный-то такой, ебать тебя за ногу?!
Под возмущённый ор стадиона Милохин идет к скамейке штрафников. За двенадцать минут нам забивают еще два гола, и игра заканчивается победой чужой команды.
— Он все время так себя ведет? — тихо спрашиваю я у Дмитрия Петровича.
— Примерно, — вздыхает он. — У Дани всегда были проблемы с контролем эмоций, но обычно он справлялся. А сегодня это уже ни в какие рамки не лезет.
После матча я не нахожу себе места.
Мне хочется поговорить с Даней, но одновременно с этим я боюсь к нему подходить. Да и все, кажется, боятся, потому что обходят стороной спортзал, где раздаются равномерные удары кулаком по груше.
Когда уезжает команда соперников и почти никого не остается в служебных помещениях, я все же набираюсь храбрости и робко заглядываю в спортзал, откуда Милохин так и не выходил.
Он сидит на скамейке, оперевшись затылком об стену, и его лицо не выражает ровным счетом ничего.
— Можно с тобой поговорить? — осторожно спрашиваю я и сажусь рядом с ним.
— Валяй.
— Я смотрела игру…
— И?
— И мне кажется, что тебе надо поработать с психологом, — собравшись с духом, выпаливаю я. — Ты на игре очень эмоциональный, теряешь контроль над собой во время матча, а это плохо сказывается на результате и…
— Расскажи мне что-то, чего я не знаю.
— Но психолог…
— Херня полная. Не работает.
— А что работает? — участливо спрашиваю я, очень счастливая, что он снова со мной разговаривает. — Ты скажи, я тебе помогу!
— То, что мне посоветовал лет десять назад один хороший игрок, — говорит Милохин и смотрит на меня так, что я нервно сглатываю и вдруг понимаю, что мы сидим слишком близко. — Реально рабочий способ.
— И что… это? — шепотом спрашиваю я.
— Хорошенько потрахаться в день перед матчем. Поможешь?
— Ты опять?! — я обиженно вскакиваю со скамейки и уже готова уйти, но Милохин смотрит на меня в упор, и его взгляд как будто держит меня.
— Я серьезно.
— И что тебе тогда мешало сегодня хорошенько подготовиться к игре? — язвительно спрашиваю я. — Там твои фанатки на стадионе чуть из трусов не выпрыгивали. Думаю, ни одна из них не отказалась бы тебе помочь!
— Спать с фанатами унизительно, — равнодушно говорит Милохин. — Им нужен не я, а свитер с моим номером. И галочку поставить, что они с кумиром перепихнулись.
— А платить за секс, значит, тебе не унизительно?!
— Нет, — он пожимает плечами. — Не вижу в этом проблемы.
Почему-то меня это цепляет так сильно, что я просто закипаю от злости. Как он живет, блин, с такими вывернутыми понятиями?
— А без денег не пробовал? — ядовито спрашиваю я. — По нормальному? По любви?
— Пробовал.
— Ну и как?
— Никак. Она мне отказала и вышла замуж за моего лучшего друга.
Ого.
Мне сразу становится неловко и в то же время как-то… обидно что ли. Одно дело, если бы он ко всем женщинам в мире относился так потребительски, это еще как-то можно было стерпеть. И совсем другое — знать, что где-то существует реальная девушка, в которую Милохин был влюблен. По-настоящему влюблен, как все нормальные люди. Цветы ей, наверное, таскал охапками, на свидания приглашал, в рестораны водил, в любви признавался. А не зажимал в спортивной раздевалке и не спрашивал, сколько надо заплатить, чтобы ее трахнуть.
А ведь эта дура наверняка даже не оценила, как он к ней относился!
— Вот сучка, — бормочу я себе под нос.
— Не надо так о ней, — жестко обрывает меня Милохин. — Она замечательная девушка. И сделала правильный выбор.
Кажется, я эту замечательную девушку уже заочно ненавижу. Начинаю понимать девчонок, которые притаскивают гадалкам фотки соперниц и просят навести на них порчу.
— Еще скажи, что ты до сих пор с ней общаешься! — фыркаю я, надеясь на отрицательный ответ.
— Конечно. Я крестный их сына.
Ничего себе, как все запущено.
— Она молодец, она правильно все решила, — спокойно повторяет Милохин. — Я — плохой вариант. Точно хуже, чем мой друг.
— Почему это?
— Я — профессиональный хоккеист, — пожимает плечами он. — Всегда занят, всегда в разъездах, всегда риск травмы. А еще я не интересный, не веселый, не разговорчивый. Ничего из того, что нравится девушкам. Не пью, по клубам не хожу…
— По некоторым ходишь, — я не удерживаюсь от язвительного замечания, но на самом деле мне жутко обидно, что Милохин — звезда мировой, блин, величины! — так негативно себя воспринимает.