Линия страха

«Амир»

Когда Адель ушла в комнату, оставив меня одного посреди зала, тишина ударила сильнее любого крика. В груди клокотала злость — густая, тяжёлая, такая, что сжимала челюсти до боли.

Какого чёрта Авелина вообще здесь появилась?

Прошлое, которое я давно похоронил, внезапно ворвалось в мой дом без разрешения. В МОЮ жизнь. В её пространство.

Я резко развернулся и пошёл на кухню. Открыл шкафчик почти с яростью, достал бутылку коньяка, даже не глядя на этикетку. Налил полный стакан. Без льда. Без паузы.

Выпил залпом.

Горечи не почувствовал. Ничего не почувствовал — только напряжение, которое немного притихло, но не исчезло.

Авелина всегда была такой.
Громкая. Дерзкая. Уверенная, что мир должен вращаться вокруг неё.
Она никогда не слушала. Никогда не принимала «нет». Именно поэтому мы и расстались — грязно, резко, без шансов на «друзей».

И теперь она позволила себе прийти к Адель.

К моей жене.

Я сжал стакан так, что пальцы побелели.

Я достал телефон и позвонил Марку .

— Слушай, — сказал я без приветствий.

— Что случилось? — сразу насторожился он.

— Авелина приходила.

На том конце повисла пауза.

— Что?.. Не может быть. Ты же её практически запер в Америке. У неё не было шансов оттуда выбраться, — голос Марка стал жёстким.

— Вот и у меня тот же вопрос, — холодно ответил я. — Какого чёрта она здесь делает.

— Она была у тебя дома? — переспросил он.

— Была. И вела себя так, будто ничего не изменилось. Будто это всё ещё её территория.

Я стиснул челюсть.

— Мне это не нравится, Марк. Совсем.

— Понял, — коротко ответил он. — Что от меня нужно?

— Пробей всё, — сказал я твёрдо. — Где она сейчас. Где остановилась. Кто помог ей вернуться. Покупала ли билеты обратно. Каждую мелочь. Всё, что сможешь.

— Думаешь, она что-то замышляет?

— Я в этом уверен, — без колебаний ответил я. — Авелина никогда ничего не делает просто так.

Марк выдохнул.

— Хорошо. Дай мне немного времени.

Я уже хотел завершить звонок, но остановился.

— И ещё, Марк, — мой голос стал жёстче.

— Слушаю.

— Адель ничего не должна знать об Авелине. Ни кто она, ни что было между нами. Ни слова.

— Амир... — начал он.

— Нет, — перебил я. — Я сам с ней разберусь. Я не хочу, чтобы Адель лезла в это болото. Особенно сейчас.

На том конце повисло несколько секунд молчания.

— Хорошо, — наконец ответил Марк. — Я тебя понял. Буду молчать.

— Спасибо.

Я поставил стакан на стол и пошёл в спальню.

Я вошел в спальню без стука.

Адель лежала на кровати, опершись на подушки, с книгой в руках.

Она даже не подняла глаз – будто меня здесь не было.

Тень от ресниц ложилась на скулы, губы сжаты в тонкую линию.

Она не плакала.

Она просто... застыла, как ледяная статуя, которую кто-то неосторожно треснул по краю, и теперь по её поверхности ползли микроскопические трещины, невидимые глазу, но ощутимые каждой клеткой кожи.

Я подошел поближе, сел на край кровати и осторожно положил руку ей на щиколотку.

Не сжимая. Просто чтобы дать знать – я здесь.

– Не трогай меня, – спокойно сказала она, не глядя.

Это ударило сильнее крика.

- Ну котенок , не злись... - тихо начал я.

– Амир, – сказала она, и голос её был ровным, как лезвие ножа, – дай мне побыть одной.

Я замер.

Всё внутри  сжалось, будто кто-то резко дёрнул верёвку, стягивающую рёбра.

Я  хотел сказать что-то – оправдаться, умолять, обещать.

Но слова застряли где-то между лёгкими и горлом, превратившись в комок горячего свинца. Я кивнул. Или попытался кивнуть.

Я замер на секунду.
Потом поднялся с кровати и опустился на колени перед ней.

Адель резко опустила книгу.

– Ты что делаешь?.. – в ее голосе было удивление и напряжение.

Я не ответил сразу.

Осторожно взял ее ногу в ладони – не настаивая, не держа силой.

Только касаясь.

Я склонился и легко поцеловал ее пальцы. Не торопясь.

Не как требование – как признание вины.

Потом снова. Чуть выше – остановился.

– Амир, – тихо сказала она. — Что ты делаешь?

Я поднял голову и посмотрел на нее снизу.

- Прошу прощения, - сказал я глухо. — Прости меня, котёнок.

Я склонился и легко, почти невесомо, поцеловал её пальцы.

Губы едва коснулись нежной кожи у основания мизинца, там, где начинался изгиб стопы.

Не торопясь. Не как требование – как признание.

Как покаяние. Мое дыхание было горячим на её прохладной коже, и я услышал, как она резко втянула воздух, но не отдёрнула ногу.

Я  повторил поцелуй чуть выше, там, где косточка выступала под тонкой тканью, и замер, не решаясь двигаться дальше.

– Амир, – тихо сказала она, и его имя в её устах звучало как приговор. – Что ты делаешь?

Он поднял голову. Теперь он смотрел на неё снизу вверх, и это положение – колени в паркете, руки, обхватывающие её лодыжку, как мольба – заставляло его сердце биться так сильно, что он боялся, она услышит этот стук.

Её лицо было бледным, почти прозрачным в полумраке комнаты, но он видел, как по её виску пробежала тонкая синяя жилка.

Она не злилась. Она была за пределами злости.

Она была в том месте, где решения принимаются раз и навсегда.

– Прошу прощения, – сказал я голос был глух, сдавлен, как будто я говорил сквозь слой ваты

. Я чувствовал, как горят щёки, но не от стыда. От того, что я знал: эти слова – только начало.

Только первый шаг вниз по лестнице, которая ведёт в ад.

– Прости меня, котёнок.

Её губы дрогнули. Не улыбка. Не гримаса.

Просто спазм, как у человека, который пытается сдержать крик.

Она не отдёрнула ногу, но и не расслабилась.

– Ты думаешь, это поможет? – спросила она, и в её голосе появилось что-то острое, как осколок стекла.

– Ты думаешь, я хочу твоих поцелуев?

Я не ответил. Я не мог. Потому что правда была в том, что я не знал, чего она хочет.

Я знал только, что готов ползти по битому стеклу, лишь бы она позволила мне остаться.

Лишь бы она не выгнала меня .
Лишь бы она дала мне  шанс – любой, даже самый унизительный – доказать, что я ещё чего-то стою.

Я снова прижался губами к её стопе, на этот раз дольше, чувствуя, как её пальцы едва заметно шевелятся под моим ртом.

Я не просил разрешения. Я не имел на это права.

Я просто делал то единственное, что ещё оставалось в моих силах: падал на колени и молил о прощении.
Никогда в жизни я не просил прощения , но именно она изменила меня .

Губы скользят по нежной коже стопы Адель, мои поцелуи лёгкие, почти невесомые, но настойчивые.

Я не поднимаю взгляда, полностью погружённый в это поклонение — каждый прикосновение несет в себе молчаливую мольбу о прощении.

Мои пальцы массируют свод стопы, разминают напряжённые мышцы.

— Ты действительно думаешь, что это что-то изменит? — её голос звучит хрипло, но в нём уже нет прежней ледяной отстранённости.

Вместо этого — усталость, смешанная с чем-то более тёмным, более голодным.

Я не отвечаю. Мой  ответ — в движениях.

Я целую её щиколотку, затем внутреннюю сторону икры, где кожа особенно нежная и чувствительная.

Моя борода слегка царапает кожу, оставляя после себя лёгкое жжение, и Адель непроизвольно вздрагивает.

Её дыхание сбивается, когда мой  губы достигают подколенной впадины — места, которое она всегда стеснялась признать эрогенным, но которое теперь пульсирует от каждого прикосновения моих губ .

— Хватит, — шепчет она, но её голос дрожит, и она не отталкивает меня .

Наоборот, её пальцы впиваются в одеяло , как будто она боится, что если отпустит, то упадёт в эту бездну ощущений, которую  я так умело раскрываю .

Я  игнорирует её слова.

Мои руки скользят выше, обхватывая её колени, раздвигая их чуть шире.

Я целую  внутреннюю сторону бёдер, мое дыхание горячее на её коже, и она чувствует, как её тело предательски откликается — влага собирается между ног, несмотря на всё её сопротивление.

Мой язык проводит длинную, медленную линию от колена до самого края её трусиков, и Адель сдавленно стонет, её бёдра непроизвольно приподнимаются навстречу мне .

Она ненавидит себя за эту слабость, но не может остановиться.

Мои пальцы цепляются за тонкую ткань, медленно стягивая её вниз, обнажая её полностью.

Она должна остановить меня . Она должна.

Но когда мои губы наконец-то касаются её клитора.

Я хочу,чтобы она почувствовала каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение моего языка к её распухшим губам.

Я обвожу кончиком языка её вход, не погружаясь внутрь, а лишь дразня, заставляя её бёдра извиваться в отчаянной попытке получить больше.

Мои руки крепко держат её за бёдра, не позволяя ускользнуть от этого пытливого внимания.

Когда я наконец захватывает её клитор между губами и начинает сосать, Адель выгибается в кресле, её руки судорожно хватаются за мои  волосы, пытаясь то ли притянуть меня  ближе, то ли оттолкнуть.

— Чертт....— вырывается у неё, и это звучит скорее как проклятие, чем как удовольствие.

Но её тело не врёт.

Её соки стекают по моему подбородку, и я  с жадностью слизывает их, наслаждаясь её вкусом, её запахом, её полной покорностью этому моменту.

Мой язык проникает внутрь её, глубоко, почти жестоко, а пальцы в это время находят её клитор и начинают ритмично теребить его, не давая ей передышки.

Она уже близко, я чувствует это по тому, как её ноги начинают дрожать, как её дыхание превращается в прерывистые, отрывистые стоны.

— Н-е-т... не сейчас, — она пытается прошептать, но её голос тонет в волне наслаждения, которая накрывает её с головой.

Я  не останавливается. Я увеличиваю давление, мой  язык работает быстрее, пальцы сжимают её бёдра так сильно, что завтра останутся синяки.

И когда она наконец кончает, её оргазм разрывает её на части — её крик эхом разносится по комнате, её тело содрогается в конвульсиях, а я продолжаю  лизать её, высасывая каждую последнюю каплю её удовольствия, пока она не падает обратно в кресло, полностью обессиленная.

Я поднимаю на неё взгляд, мои губы блестят от её соков, мое дыхание тяжёлое.

Я знаю, что она сейчас ненавидит меня  за это.

За то, что я заставил её желать меня
За то, что я заставил её сдаться.

Но  я также знаю— она простила меня .
Хотя бы на этот момент.
Хотя бы на эту ночь.
И этого ему достаточно.

— Котёнок, — мой голос низкий, хриплый от возбуждения, — ты такая красивая, когда кончаешь. — я целую её внутреннее бедро, моя борода щекочет её чувствительную кожу.

— Я хочу, чтобы ты кончала на моём лице каждый день. Каждую ночь. Чтобы ты забыла, как это — не желать меня.

Адель не отвечает. Она не может. Её грудь ещё тяжело вздымается, её сердца бьётся так сильно, что она боится, оно разорвётся.

Я дождался, пока её дыхание выровняется.

Медленное. Ровное. Словно она заставила себя успокоиться, собраться, закрыться изнутри.
И именно это ударило сильнее, чем крик.

— Адель... — тихо начал я.

Она резко села на кровати и повернулась ко мне. В глазах — злость. Чистая. Холодная. Такая, от которой не скрыться.

— Не начинай, — сказала она жёстко. — Просто не смей.

— Я хотел...

— Ты использовал мою слабость, Амир, — перебила она. Голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Ты видел, что я растеряна. Что мне больно. И вместо того, чтобы говорить со мной, ты решил... так?

Я поднялся, сделал шаг к ней, но она сразу отступила.

— Не подходи.

— Адель, я не...

— Нет, — она резко встала с кровати. — Дай мне договорить.

Я сжал кулаки и остановился. Не потому что не мог подойти. А потому что впервые понял — если сделаю ещё шаг, сломаю окончательно.

Она сделала глубокий вдох и заговорила, медленно, чётко, словно каждое слово резало ножом.

— Ты решил, что можешь меня трогать, — сказала она. — Когда я зла. Когда мне больно. Когда я не готова. Ты подумал, что если это ты, то тебе автоматически можно?

— Я просто хотел попросить прощения, — тихо сказал я. — Я не думал...

— Вот именно, — резко бросила она. — Ты не думал обо мне. Ты думал, как загасить собственную вину. Как сделать так, чтобы стало легче тебе.

Она подошла ближе. Теперь уже сама. И это было хуже.

— Ты даже не спросил, хочу ли я, чтобы ты меня трогал. Ты решил, что знаешь лучше.

— Я потерял контроль, — признался я глухо. — Я испугался, что ты отдаляешься.

— А я испугалась, что для тебя это нормально, — ответила она сразу. — Что когда я слаба — ты можешь этим воспользоваться.

Эти слова ударили так, что я почувствовал, как что-то внутри ломается.

— Я никогда не сделал бы тебе больно нарочно.

— Намерение не всегда имеет значение, — сказала она. — Важно — результат.

Она отвернулась, провела рукой по волосам, словно сдерживала себя, чтобы не сорваться ещё сильнее.

— И ещё одно, — добавила она, уже тише, но не менее жёстко. — Ты говоришь, что она просто коллега.

Я кивнул.

— Тогда объясни мне, — она резко обернулась, — почему она не знает, что ты женат?

Я открыл рот — и снова не нашёл слов.

— Что? — я резко поднял на неё взгляд.

— Стыдно, что я моложе? — её голос дрожал. — Или стыдно, что я не такая, как она? Или ты просто скрываешь меня, чтобы не объяснять ничего таким, как она?

— Это неправда, — отрезал я. — Я никого не скрываю.

— Тогда почему какая-то «коллега» позволяет себе считать меня ничем? — почти прошептала она. — Почему она смеётся, когда я говорю, что я твоя жена?

Я молчал. И этого молчания было достаточно.

— Вот именно, — кивнула Адель, отступая. — Ты молчишь. Снова.

— Я хотел тебя защитить, — сказал я глухо.

— Защитить — значит быть рядом, — резко ответила она. — А не решать за меня, что я выдержу, а что нет.

Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Я не маленькая девочка, Амир.

Она взяла вещи и направилась к двери.

— Я пойду в гостевую комнату.

— Адель...

Она остановилась, но не обернулась.

— Мне нужно побыть подальше от твоих «коллег», — сказала тихо. — И от тебя. Пока ты не решишь, кто я в твоей жизни — по-настоящему.

Двери захлопнулись. Адель резко вышла из комнаты, оставив меня одного с собственной растерянностью и злостью. Двери тихо закрылись за ней, а я остался стоять посреди спальни, ощущая, как кровь пульсирует в висках. Сердце билось бешено, но не от страха или боли — от ярости.

Я вдохнул, пытаясь успокоиться, но мысли стреляли одна за другой: Что будет, если она узнает, кто такая Авелина? Если она поймёт, что я когда-то... Сердце сжималось от предчувствия, а ярость, что бушевала внутри, требовала выхода.

Я поднял руку и швырнул по столу всё, что попалось под руку: ручки, книги, маленькую вазу — всё разлетелось по комнате с громким треском. Сердце колотилось, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

— Чёрт... — пробормотал я, кулаки сжаты, пальцы побелели от напряжения.

Я не мог остаться здесь. Спальня, где ещё минуту назад было её присутствие, теперь казалась тесной, душной, как клетка.

Я резко развернулся и пошёл в кабинет. Руки ещё дрожали, но пальцы уже тянулись к коньяку. Открыл бутылку, налил себе стакан, выпил залпом, чувствуя, как алкоголь на мгновение охлаждает ярость и сжимает сердце в более лёгкой тисняве.

Сидя в кабинете, я смотрел на пустую комнату и думал: Если она узнает... если Адель узнает... тогда никаких шансов. И я не могу этого допустить.

Руки сжали стакан сильнее, чем нужно. Ярость ещё не ушла, но уже была контролируемой. Пока что.

Вот такие дела 🤷🏻‍♀️😳