35. Отойди, шеф-повар.
«Адель»
Я проснулась от того, что кто-то осторожно касался моих волос.
Движения были медленные, почти неуверенные. Словно он сам не верил, что имеет право так делать.
Ощущение было необычным — теплым, успокаивающим. Я не открывала глаза. Просто лежала и слушала его дыхание.
Он притянул меня ближе. Очень осторожно.
Так, будто боялся, что я исчезну, если сожмет чуть сильнее.
— Дурак... — прошептал он едва слышно. — Столько лет жил так, будто мне ничего не нужно...
Его пальцы остановились в моих волосах.
— А теперь боюсь одного утра без тебя больше, чем любой войны.
В груди что-то болезненно сжалось.
Он замолчал, будто испугался собственных слов, и поцеловал меня в висок .
Дышал глубоко. Неровно.
А я лежала с закрытыми глазами и улыбалась, думая о том, что иногда самые важные признания звучат именно тогда, когда их не планируют.
Я окончательно проснулась, когда он едва заметно вздохнул и убрал руку с моих волос.
Словно поймал себя на чем-то запрещенном.
Я открыла глаза.
Комната была залита утренним светом — тихим, еще сонным. Амир лежал рядом, опершись на локоть, смотрел куда-то в окно. Лицо спокойное, но в глазах — мысли. Тяжелые. Свои.
— Доброе утро, — сказала я тихо.
Он вздрогнул. На мгновение. А потом повернулся ко мне.
— Ты уже не спишь, — сказал он, словно констатируя факт, но в голосе промелькнуло что-то теплое.
— Уже нет, — я едва улыбнулась. — Ты меня разбудил.
Он нахмурился.
— Прости. Я не хотел.
— Ты что-то говорил?
Он вздрогнул. Быстро убрал руку, словно его поймали на горячем.
— Нет, — ответил слишком быстро. — Тебе приснилось.
Я повернула голову и посмотрела на него. Медленно. Внимательно.
— Серьезно? — прищурилась я. — Потому что мне показалось, что кто-то здесь разговаривает со мной, пока думает, что я сплю.
— Тебе показалось, — сухо повторил он, глядя в потолок.
Я подвинулась ближе. Специально. Почти невинно.
— Странно, — задумчиво сказала я. — Потому что голос был очень похож на твой. И тон такой... не твой.
Он перевел взгляд на меня.
— Не начинай.
— Начинать что? — я сделала максимально невинное лицо. — Я просто проснулась и услышала, как кто-то нежно бормочет что-то про «тихое счастье» и «не разбудить».
Он вздохнул.
— Я этого не говорил.
— Говорил, — улыбнулась я. — И еще волосы мне гладил.
— И этого тоже не было.
Я протянула руку и коснулась его груди.
— А это? — наклонила голову. — Это тоже мне приснилось?
Он молчал. Челюсть слегка напряглась.
— Ты опасна, — наконец сказал он.
— А ты плохо врешь, — парировала я. — Особенно утром.
Уголок его губ едва дрогнул, хотя он старался держать серьезное лицо.
— Если я что-то и говорил, — медленно промолвил он, — то точно не для того, чтобы ты это анализировала.
— Жаль, — я устроилась удобнее, прижимаясь к нему. — Потому что мне понравилось.
Он опустил голову и тихо хмыкнул.
— Делаешь вид, что спишь, — пробурчал он. — А сама все слышишь.
— Теперь будешь осторожнее? — спросила я, улыбаясь.
— Нет, — ответил он. — Теперь просто молчу.
— Не получится, — сказала я и закрыла глаза. — Ты все равно говоришь, когда думаешь, что я не слышу.
— Ты все равно не скроешься, — тихо сказала я.
Он хотел что-то ответить, но я не дала — просто наклонилась и быстро, легко коснулась его губ. Не глубоко. Не настойчиво. Как знак. Как «я здесь».
Он замер на секунду, словно не ожидал.
— Это тоже... приснилось? — спросила я, отступая на несколько сантиметров.
Он выдохнул и покачал головой.
— Нет, — сказал наконец. — Вот это как раз было очень реально.
Я снова устроилась рядом, уже спокойно, без слов.
Мы вставали не сразу. Еще несколько минут лежали молча, словно не хотели разрушать этот простой, теплый утренний момент.
Потом он все же поднялся первым, протянул мне руку — без слов, но так, словно это было само собой разумеющееся.
На кухне было светло.
Солнце пробивалось сквозь окна, и дом выглядел иначе — спокойнее. Словно ничего плохого здесь никогда не происходило.
— Кофе или чай? — спросил он, открывая шкафчик.
— Кофе, — ответила я. — Но только не такой крепкий, как у тебя обычно.
Он улыбнулся уголком губ.
— Сегодня могу сделать исключение.
Я стала рядом и начала доставать тарелки. Наши движения были немного неуклюжие — мы еще не привыкли к этому «вместе». Но в этой неуклюжести было что-то настоящее. Домашнее.
— Ты режешь хлеб так, будто он тебе что-то должен, — сказала я, наблюдая, как он слишком серьезно берется за дело.
— Я просто ответственный, — ответил он. — Кто-то же должен быть.
— Не сегодня, — я слегка подтолкнула его плечом. — Сегодня можно просто быть.
Я только взяла ложку, чтобы помешать яйца, как он вдруг перехватил мою руку.
— Осторожно, — серьезно сказал он. — Это ответственный момент.
— Да ты что? — я прищурилась. — А я уже думала, что это просто завтрак.
— Нет, — он покачал головой с таким видом, словно читает лекцию. — Это стратегическая операция. Один неправильный шаг — и яичница превратится в... что-то.
— Во что-то съедобное? — я не выдержала и рассмеялась.
Он отпустил мою руку, но тут же наклонился ближе. Я потеряла равновесие и чуть не упала — прямо на него.
— Амир! — возмутилась я, опираясь руками о его грудь.
— Я спасал ситуацию, — абсолютно спокойно ответил он. — Ты могла пострадать. Или еще хуже — пересолить.
— Это заговор, — сказала я. — Ты просто не хочешь, чтобы я готовила.
— Хочу, — он наклонился ближе с едва заметной улыбкой. — Но мне нравится, когда ты ворчишь.
— Я не ворчу.
— Ворчишь, — он взял кусочек хлеба и откусил. — Очень мило.
Я взяла полотенце и шутя махнула им в его сторону.
— Отойди, шеф-повар.
Он увернулся, но полотенце все же задело его плечо.
— О, все, — сказал он. — Ты сама напросилась.
Через секунду он уже держал меня за талию, а я смеялась так, что едва могла дышать.
— Амир! Яйца!
— Они подождут, — ответил он. — Это важнее.
Я остановилась, посмотрела на него — и вдруг поняла, что смех в этом доме звучит как нечто совсем новое.
— Знаешь, — сказала я тише, — мне нравится такое утро.
Он не ответил сразу. Лишь прижал меня к себе чуть крепче.
— Мне тоже, — сказал он. — Очень.
Я подняла на него взгляд.
Он уже не шутил — смотрел внимательно, тепло, так близко, что я чувствовала его дыхание.
— Что? — тихо спросила я.
— Ничего, — ответил он. — Просто... ты настоящая.
— Амир... — я не успела договорить.
Он поцеловал меня.
Не осторожно.
Не спрашивая.
По-настоящему.
Его губы накрыли мои уверенно, горячо, так, что у меня перехватило дыхание. Поцелуй был глубокий, настойчивый, словно он долго себя сдерживал и теперь больше не собирался. Я почувствовала, как он всем телом прижался ко мне, рука сильнее сжала талию, не давая отступить — и я не хотела.
Я ответила.
Сначала неуверенно, а потом так же жадно.
Мир вокруг исчез.
Остался только этот поцелуй, тепло, его запах, его дыхание, смешавшееся с моим.
Он оторвался первым, тяжело дыша, коснулся лбом моего.
Он оторвался от меня и рассмеялся, покачав головой.
— Ох, — пробормотал он, — я совсем забыл про яйца. Они же подгорели.
Я подняла брови и насупилась немного театрально.
— Подгорели? Серьезно? Ты шутишь , да? — рассмеялась я.
—А как же , — ответил он с фальшивым сожалением, — но я могу попробовать их спасти. Хочешь, чтобы я делал это... страстно?
Я рассмеялась, и он подошел ближе, слегка толкнул меня в плечо.
— Страстно? — переспросила я.
— Да, — усмехнулся он. — Со всей страстью повара, который спасает яйца.
Мы оба посмеялись, а он наклонился и поцеловал меня, пока я держала лопатку, смеясь.
Даже подгоревшие яйца казались лучше, когда мы готовили их вместе.
***
Мы поехали в город вместе.
Без охраны, без кортежа — только одна машина и ощущение, будто этот день не имеет ничего общего со всем тем ужасом, что был до этого.
Магазин для художников оказался светлым и тихим. Внутри пахло бумагой, деревом и красками — особенным запахом, в котором было что-то успокаивающее. Я остановилась на пороге, будто боясь испугать этот мир.
— Можем идти, если хочешь, — тихо сказал Амир, заметив мою паузу.
— Нет, — я улыбнулась. — Хочу здесь быть.
И я действительно хотела.
Я пошла между рядами, внимательно рассматривая мольберты, касаясь пальцами деревянных рам, читая мелкие надписи на тюбиках. Амир шел за мной шаг в шаг — как тень, как охранник, но без напряжения. Просто был рядом.
— Эти слишком яркие, — бормотала я себе под нос, рассматривая краски. — А эти... холодные. Нет, не то.
Я брала один тюбик, ставила обратно, брала другой. Долго. Очень долго.
— Ты всегда так выбираешь? — спросил он, прислонившись плечом к стеллажу.
— Да, — серьезно ответила я. — Цвета не любят спешки.
Он чуть улыбнулся, ничего не сказал, но я почувствовала его взгляд — внимательный, теплый. Будто для него важно было не то, что я куплю, а сам процесс. То, как я живу.
Я собрала корзину: мольберт, кисти разной толщины, холст, краски. Много красок. Слишком много, если честно.
На кассе девушка быстро пробила покупки и назвала сумму.
Я услышала цифру — и внутри что-то сжалось.
— Ммм... — я замялась. — Возможно, я вот это отложу... и еще это. Можно же потом докупить.
Я уже потянулась к корзине, но Амир спокойно перехватил мою руку.
— Нет, — сказал мягко, но так, что возражать было бессмысленно.
— Амир, — я посмотрела на него, — это действительно много...
Он наклонился немного ближе, так, чтобы слышала только я.
— Адель, — тихо сказал он. — Ты не торгуешься за право быть собой. Никогда.
Он достал карту и положил на стойку, даже не глянув на сумму.
Я хотела еще что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого я просто смотрела, как он спокойно платит — не с показухой, не с властью. С уверенностью человека, который решил: если ты хочешь рисовать — ты будешь рисовать.
Когда мы вышли из магазина, я несла пакет с красками, а он — мольберт и холст.
— Знаешь, — сказала я, идя рядом, — ты ведешь себя как...
— Как кто? — поднял бровь он.
— Как очень верный пес, — улыбнулась я.
Он хмыкнул.
— Если это значит ходить за тобой и следить, чтобы ты не откладывала то, что делает тебя живой, — я согласен.
Я засмеялась и на мгновение прижалась к его плечу.
День был простым.
И именно поэтому — бесценным.
Такая домашняя глава вышла я прям не могу милашки 😍