20. Ты не хочешь рассказать, откуда они?
«Амир»
Я задержал руку ещё на мгновение, затем опустил её и отступил на полшага, давая ей пространство.
— Не хочешь посмотреть фильм? — сказал я. — В прошлый раз ты ведь даже до половины не досмотрела.
Я улыбнулся шире, почти дразняще.
Она моргнула, будто возвращаясь из мыслей, и посмотрела на меня внимательнее.
— А вы... то есть ты не устал? — осторожно спросила она.
Я отрицательно покачал головой.
— Нет.
Она немного помолчала, потом кивнула.
— Тогда можем идти. Только я переоденусь.
Она быстро исчезла в ванной. Я остался стоять посреди спальни, глядя на закрытую дверь и ловя себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. Через несколько минут дверь открылась, и она вышла уже в домашнем — простом, удобном. Ещё более... настоящем.
— Пойдём, — сказал я.
— Ага.
Мы вышли из спальни и направились в домашний кинотеатр. Я открыл дверь, пропуская её вперёд.
— Может, в этот раз ты выберешь? — сказал я.
Она нерешительно подошла к стойке с дисками. Долго рассматривала названия, колебалась, брала один, клала обратно. Я наблюдал несколько секунд, потом подошёл ближе. Встал за ней, положил руки ей на талию, а подбородок — ей на плечо.
Она была такой маленькой на фоне меня. Хрупкой.
— А... Амир? — тихо сказала она, напрягшись.
— Ты ещё долго будешь выбирать? — спокойно спросил я.
От неё исходил тот самый аромат. Сладкий, вишнёвый. В голове на мгновение закружилось, будто я вдохнул что-то запретное.
— Вот этот, — быстро сказала она, почти выхватив диск, и резко отскочила, будто её ударило током.
Я лишь хмыкнул.
Она выбрала какую-то милую драму. Я взглянул на обложку и едва заметно усмехнулся.
Ну что ж. Дон мафии смотрит мелодрамы.
Узнали бы об этом Лука и Марк — подкалывали бы меня до конца жизни.
Мы сели на диван. Я включил фильм. Свет погас, экран загорелся, но я почти не смотрел на него. Всё моё внимание было приковано к ней.
К тому, как она внимательно следит за сюжетом.
Как хмурит брови.
Как иногда едва заметно улыбается.
Она была живой. И это было самым ценным.
Но одна вещь всё ещё не давала мне покоя.
— Адель, — тихо сказал я.
— М? — она не отвела взгляда от экрана.
— Я хочу с тобой поговорить.
Она напряглась сразу. Я это почувствовал.
— П... про что? — спросила она почти шёпотом.
Я сделал паузу.
— Меня не оставляют в покое твои синяки, — сказал я прямо. — Ты не хочешь рассказать, откуда они?
Она сразу отвела взгляд.
— Это не важно, — тихо сказала она.
— Для меня — важно.
Я не хотел спрашивать сразу. После той ночи я сознательно дал ей время. Хотел, чтобы она привыкла, почувствовала себя в безопасности. Но я больше не мог ждать. От одной только мысли, что её когда-то били, у меня закипала кровь в жилах.
Она молчала, опустив голову.
Я медленно поднял руку и осторожно приподнял её подбородок, заставив посмотреть на меня.
— Адель, послушай, — сказал я тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что было раньше. Но я обещаю тебе: я никогда не сделаю с тобой ничего подобного. Ты мне веришь?
Её глаза уже блестели от слёз, но она всё ещё молчала.
Чёрт.
Она мне не верит.
— Котёнок, — сказал я, сдерживая себя. — Послушай меня внимательно. Я никогда, слышишь, никогда в своей жизни не бил женщин. Да, мой бизнес построен на крови. Я этого не скрываю. Но я никогда не трогал женщину. И тебя я никогда не обижу.
Я смотрел ей прямо в глаза.
— Ты мне веришь?
— Адель... — тихо добавил я. — Если ты не готова — мы остановимся.
Она медленно покачала головой.
— Нет... — выдохнула. — Я... я скажу. Просто... не перебивай, хорошо?
Я кивнул.
Она глубоко вдохнула, словно ныряла под воду.
— После того как умерла мама... — голос сломался уже на первом предложении. Она замолчала, сглотнула и снова заговорила. — Он... он стал другим. Будто в нём что-то оборвалось. Или наоборот — сорвалось.
Я стиснул челюсти, но молчал.
— Сначала он просто кричал, — продолжила она. — Постоянно. За всё. За шум. За молчание. За то, что я не так смотрю. Не так стою. Не так дышу.
А потом... — она вздрогнула. — Потом он начал запрещать.
Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно.
— Я не могла выходить из комнаты без разрешения. Двери закрывались. Иногда — на замок. Он говорил, что так будет лучше. Что мир опасен. Что люди хотят меня сломать.
Но... — она горько усмехнулась. — Ломал он.
У меня в висках загудело. Кровь билась так, что я едва слышал собственное дыхание.
— Если я делала что-то «не так», — она опустила глаза, — он наказывал. Не всегда руками. Иногда словами. Иногда взглядом. Но синяки тоже были.
Он говорил, что это — воспитание. Что мама бы поняла. Что я сама виновата.
Её голос стал тише, почти пустым.
— Я перестала плакать. Потому что за слёзы было хуже. Перестала просить. Перестала надеяться. Я просто... исчезала. Внутри.
Я не выдержал. Медленно, очень осторожно, я потянулся и накрыл её ладонь своей. Не сжимал. Просто был рядом.
Она не отдёрнула руку.
— Когда ты спрашиваешь про синяки... — прошептала она. — Я не знаю, как об этом говорить. Потому что у меня до сих пор в голове его голос. Он говорит, что я преувеличиваю. Что ничего страшного не было.
И часть меня... — она посмотрела на меня глазами, полными слёз. — Часть меня до сих пор ему верит.
Это было хуже любого описания боли.
— Поэтому... — её губы дрожали, — когда ты говоришь, что не причинишь мне вреда... я хочу верить. Правда хочу. Но мне страшно. Потому что если я ошибусь ещё раз... я этого не переживу.
Я медленно придвинулся ближе, но остановился за мгновение до того, как снова коснуться.
— Посмотри на меня, — тихо сказал я.
Она колебалась, но подняла взгляд.
— То, что с тобой сделали, — это не воспитание. Не любовь. И не норма, — каждое слово я произносил чётко, сдерживая ярость. — Это насилие. И ты ни в чём не виновата. Ни тогда. Ни сейчас.
Слёзы наконец потекли. Она не всхлипывала — просто плакала молча, беззащитно.
Я осторожно притянул её к себе. Медленно. Давая ей возможность отстраниться, если захочет. Но она не оттолкнула. Наоборот — вцепилась в мою рубашку , будто это было единственное, что удерживало её на поверхности.
— Я здесь, — глухо сказал я, чувствуя, как дрожит её тело. — И с этого момента никто. Слышишь? Никто больше не имеет над тобой такой власти.
Она заплакала сильнее.
А я сидел и держал её, понимая одно:
если когда-то её сломали — теперь я сделаю всё, чтобы она больше никогда не жила в страхе.
⸻
«Адель»
Я и сама не знала, почему рассказала ему всё это. Слова просто вырвались, будто я держала их в себе слишком долго, и им больше не было места внутри. Возможно, дело было в нём. В том, как Амир смотрел на меня последние дни. Без давления. Без холодной оценки. Просто... внимательно.
Он не кричал. Не приказывал. Не заставлял меня чувствовать себя маленькой и виноватой за само существование. Он был рядом — и этого оказалось достаточно, чтобы во мне что-то сдвинулось.
Мне хотелось верить ему. По-настоящему. Не потому, что он сильный или опасный для других, а потому что со мной он был другим. Мягким там, где я привыкла ждать боли. Сдержанным там, где раньше всегда был крик.
Я не помню, когда в последний раз кто-то слушал меня так. Не перебивал. Не обесценивал. Не говорил, что «это не важно».
В его объятиях я впервые за долгое время не сжималась. Моё тело само прижалось к нему, будто узнало безопасность раньше, чем разум позволил в это поверить. Его руки были тёплыми, надёжными, но не собственническими. Он держал меня так, словно я могла в любой момент уйти — и он бы это принял.
И от этого становилось ещё труднее дышать.
Я слушала его сердцебиение — ровное, спокойное — и чувствовала, как моё постепенно подстраивается под него. Будто кто-то медленно снимал с меня броню, слой за слоем.
Мне было страшно. Потому что если я позволю себе поверить... если позволю почувствовать себя нужной, защищённой — падение может быть слишком болезненным.
Но в тот момент, в его объятиях, я впервые позволила себе подумать:
а что, если в этот раз всё иначе?
Что, если я имею право не бояться?
Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
Впервые за долгое время — без страха
Сильная глава вышла , как вам ?