part six
Вся та хрупкая надежда, что начала зарождаться во мне после той удивительной ночи, мгновенно рассыпалась в прах.
Поднявшись по лестнице, я вошла в свою комнату, и дверь за мной закрылась с глухим щелчком, отрезая меня от внешнего мира. Тишина была оглушающей, в ней звенела каждая нотка моего отчаяния. Я не стала включать свет, предпочитая тонущие сумерки, которые словно обволакивали меня своим серым покрывалом. Бросила сумку на пол, даже не заметив, как из неё выскользнул небольшой пакетик с теми самыми браслетами.
Тяжелая боль, словно невидимый груз, опустилась на грудь, затрудняя дыхание. Я подошла к окну, облокотилась на холодный подоконник и впилась взглядом в темнеющее небо, которое ещё недавно, на пирсе, было таким прекрасным и обещающим. В голове бешено метались мысли, одна мучительнее другой.
Как он может быть таким? — пронеслось в сознании. То нежность, то ледяное безразличие. То слова, которые заставляют сердце трепетать, то полное отсутствие реакции. Он играет со мной? Зачем?
Воспоминания о той ночи на пирсе, о его тёплой руке, о его взгляде, полном чего-то почти интимного, встали перед глазами, как яркие, но теперь жгучие фантомы. Как сильно это контрастировало с его сегодняшним молчанием, с этой непроницаемой маской. Каждая мысль, словно острый нож, впивалась в мою душу, заставляя кровь стынуть в жилах. Я чувствовала себя такой глупой, такой наивной, позволив себе хотя бы на миг поверить в его заботу, в его искренность. В очередной раз я ошиблась.
Мой взгляд упал на пол, где, словно случайно, лежал тот самый пакетик. Я подошла, подняла его и достала браслеты. Розовый, с нежным бантиком, и тёмно-синий, почти чёрный, с блестящим бриллиантиком. В них было столько надежды, столько символизма. Теперь они казались горькой насмешкой. Я взяла в руки синий браслет, он был холодным и тяжёлым, словно олицетворяя его сегодняшнее поведение. Могла ли я быть настолько неправа в своих чувствах? Или это он настолько сложен и непостоянен?
Слёзы навернулись на глаза, но я сдержала их, не позволяя им пролиться. Довольно слабости. Я должна была понять. Что-то происходило, и я должна была узнать, что именно. Но как? Подходить к нему снова? Пытаться выяснить? Что, если он снова оттолкнет?
Глубоко вздохнув, я опустилась на кровать. Усталость, накопившаяся за день, смешалась с эмоциональным истощением, но сон не шёл. Я просто лежала в полумраке комнаты, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Эта ночь обещала быть долгой и полной горьких размышлений. И я знала, что завтрашний день не принесёт лёгкости. Он лишь приблизит меня к неизбежному моменту, когда мне придётся искать ответы или, что ещё хуже, смириться с их отсутствием.
***
Почти месяц пролетел, словно раненая птица, оставляя за собой шлейф недосказанности и горечи. Время не лечит, оно лишь притупляет остроту боли, превращая её в ноющую, фоновую тоску. Ситуация с Ростиком, его ледяное молчание, его нечитаемое лицо – всё это немного отпустило меня, уступив место привычной меланхолии. Но стоило мне вспомнить тот вечер, те браслеты, ту непробиваемую стену между нами, как внутри вновь всё сжималось от обиды и непонимания.
В один из таких дней, когда стены комнаты начинали давить, а собственное одиночество становилось невыносимым, я, повинуясь внезапному порыву, отправилась в гости к Глебу. Его квартира всегда была для меня своеобразным убежищем, местом, где можно было отвлечься от собственных мыслей. Мы сидели на кухне, попивая чай и бессмысленно обсуждая всех и вся – общих знакомых, последние новости в универе, глупые сплетни. Разговор плавно перетёк к воспоминаниям, и мы, словно два археолога, раскопали золотую жилу школьных историй.
— Да-да-да! А помнишь, как мы Кирилла на физре с баскетбольного кольца снимали, когда он застрял? — Глеб расхохотался, откидываясь на спинку стула. — Он тогда орал на весь спортзал!
— Ага… забыть такое невозможно, — произнесла я, но в моём голосе проскользнула лёгкая грусть.
— Слушай, — Глеб вдруг хлопнул себя по колену, — у меня ведь где-то должны быть наши фотки со школы. Можем посмотреть, поностальгировать.
Идея показалась мне прекрасной, способом сбежать от настоящего. — Давай! — согласилась я, поднимаясь следом за ним.
Мы направились из уютной кухни к нему в комнату, и поиски начались. Чтобы найти эти сокровища, Глебу пришлось буквально прошерстить все шкафы, вытащить бесчисленные коробки и папки. Казалось, он потратил на это целую вечность – минут пятнадцать, если не больше, я терпеливо ждала, слушая шорох бумаги и приглушенное ворчание.
— Вот, нашёл! — наконец радостно воскликнул Глеб, торжествующе держа в руках несколько старых, слегка потрёпанных фотоальбомов.
Мы удобно расселись прямо на полу, окружённые ворохом воспоминаний. Разложили все альбомы, и перед нами развернулась целая жизнь в фотографиях: от наших детских, нелепых снимков с расцарапанными коленками до недавних, уже университетских, которые, как оказалось, я тоже не все видела. Нахлынула волна ностальгии, перемешанная с искренним интересом. Каждая страница открывала новую историю, новое лицо, новую эмоцию.
— Может, чаю? — предложил Глеб, поднявшись.
— Я буду кофе, пожалуйста, — произнесла я, не отрываясь от просмотра старых снимков.
— Сейчас сделаю, — сказал Глеб, и его шаги удалились в сторону кухни.
Я продолжила погружаться в мир фотографий, перебирая одну за другой, пока мой взор не упал на одно, до дрожи интересное фото. Сердце ёкнуло. На нём был изображён Ростик. Ему, на вид, было лет семнадцать-восемнадцать, он стоял, обнявшись с какой-то девушкой. Но не это поразило меня больше всего. Поразило то, как он выглядел. Они оба светились от счастья, их улыбки были широкими и искренними, а глаза – полными какой-то невероятной, почти осязаемой радости. Настолько радостным и открытым, настолько беззаботным я Ростика ещё никогда не видела. Мой Ростик всегда был замкнутым, с вечно скрывающимся выражением лица. А этот, на фото, был совершенно другим человеком. Внезапно, на каком-то подсознательном уровне, я почувствовала, что это фото – ключ. Ключ к его загадке. Не задумываясь, повинуясь импульсу, я быстро, почти инстинктивно, спрятала эту фотографию во внутренний карман своей кофты.
Едва я успела это сделать, как мой взгляд упал на вторую, почти идентичную фотографию, лежавшую рядом. На ней были уже Ростик и Глеб, молодые, беззаботные, смеющиеся. Акцент был явно на их мужской дружбе. Пока я разглядывала её, пытаясь связать воедино эти образы, ко мне подошёл Глеб, протягивая дымящуюся чашку кофе.
— Спасибо, — пробормотала я, принимая горячую чашку. Её тепло хоть немного отогрело мои озябшие пальцы.
— О, я помню эту фотографию! — с лёгкой, но какой-то особенной улыбкой сказал Глеб, глядя на снимок с Ростиком и им самим. Его взгляд был далёким, словно он перенёсся куда-то в прошлое.
Я решила рискнуть. — А сколько здесь Ростику лет? — мой голос прозвучал чуть более резко, чем я ожидала.
Глеб обернулся ко мне, его улыбка померкла. — За несколько дней до его восемнадцатилетия, кажется.
— Ого… — выдохнула я, и эта информация только усилила мой интерес.
Глеб внимательно посмотрел на меня, его брови слегка сошлись. — А что ты такая грустная в последнее время ходишь, Ань? Не похоже на тебя.
Я отставила чашку, чувствуя, как нарастает волнение. — Да… тяжело объяснить, Глеб. Это… это сложно.
— Не переживай, — он опустился рядом со мной, его голос стал мягче. — Я выслушаю. Знаешь же, я всегда на твоей стороне.
Я колебалась. Рассказать? Не рассказать? В конце концов, мне нужна была хоть какая-то ясность. — Ну, это связано с… Ростиком.
Глеб напрягся, его глаза расширились. — Он что-то уже успел сделать? Он тебя обидел? — в его голосе прозвучало искреннее беспокойство.
— Да не совсем… — я замялась, подбирая слова. — Просто понимаешь, Глеб, за время после нашего с ним знакомства, мы очень сблизились. По крайней мере, мне так казалось. Но его характер… эта постоянная смена настроения, то он холодный, отстранённый, то вдруг такой внимательный и добрый ко мне, словно совсем другой человек. Это просто… добивает меня. Я не понимаю, он просто играет со мной или он тоже что-то испытывает?
После моего сбивчивого, но искреннего рассказа Глеб надолго замолчал. Его взгляд скользил по полу, а затем он поднял его на меня, и в его глазах появилась какая-то смутная печаль.
— Понимаешь, Ань, — начал он тихо, словно подбирая каждое слово, — после одного очень серьёзного события в его жизни… он не может открыться тебе полностью. Никому.
Моё сердце сжалось. — После какого? Что за событие? — я чувствовала, что приближаюсь к разгадке.
Глеб покачал головой, и в его голосе появилась твёрдость. — Этого я тебе уже рассказать не могу, Ань. Это… это его личное. Тебе нужно лично с ним обговорить. Он должен сам тебе это рассказать. Я не имею права.
Я почувствовала, как меня охватывает разочарование. Так близко! И снова стена. Но затем я вспомнила про фотографию, которую так поспешно припрятала. Возможно, это ключ. Моя последняя надежда. Дрожащими пальцами я достала её из кармана кофты и, не говоря ни слова, протянула фото Глебу. Его глаза мгновенно расширились, когда он увидел снимок. Выражение его лица стало напряжённым, словно он увидел призрака.