37
Концерт был грандиозным, стадионным. Море людей, безумная энергия, рёв толпы. Глеб, Pharaoh, был в своей стихии — агрессивный, мощный, полностью контролирующий пространство. Софа наблюдала со стороны за кулисами, как всегда — спокойная, наблюдающая, его тихий тыл в этом безумии. На ней были простые чёрные джинсы и его худи, слишком большое для неё, но в этом был свой смысл.
Он исполнял «Одним целым» — один из своих самых личных, почти исповедальных треков, который фанаты обожали, но мало кто понимал до конца. Песня о двух сломленных душах, которые нашли друг в друге недостающие части, о том, как хаос одного резонирует с хаосом другого, создавая странную, новую гармонию.
И вдруг, на самом пронзительном моменте второго куплета, музыка резко оборвалась. Глеб снял наушник-монитор и сделал шаг к краю сцены.На стадионе воцарилась настороженная, гулкая тишина, нарушаемая лишь гулом недоумения.
— Эту песню, — его голос, без музыки, без эффектов, прозвучал хрипло, но чётко, разносясь на десятки тысяч человек, — я писал не просто так. Она... описывает мои отношения. С одной русоволосой девушкой.
В толпе пронёсся шёпот, который быстро перерос в гул. Все знали, о ком он. Камеры тут же рванулись искать её за кулисами.
— И знаете, — продолжал он, глядя куда-то в тёмный пролёт за кулисы, будто видел её сквозь стены, — я настолько её чувствую и понимаю, что мы — не половинки. Мы — копии. Копии друг друга, которые выглядят как инь и ян. Одинаково тёмные внутри, чтобы видеть свет друг в друге. Одинаково сломанные, чтобы не резать, а... держаться за края.
Он помолчал, давая словам просочиться в сознание ошарашенной публики.
— Сонечка, — его голос внезапно стал мягче, личным, обращённым только к одному человеку. — Любимая. Выходи на сцену.
Взрыв. Ослепительные лучи прожекторов выхватили из темноты за кулисами фигуру Софы. Она стояла, замершая, её зелёные глаза были широко раскрыты. Она не ожидала этого. Никогда. В её мире не было места таким публичным жестам. Но его зов был приказом, просьбой и вызовом одновременно. Она сделала глубокий вдох и вышла.
Свет бил в глаза. Рёв стадиона был физически ощутим. Она подошла к нему, чувствуя себя голой и бронированной одновременно. Он взял её руку, и его прикосновение было якорем в этом море безумия.
Он наклонился к ней, отвернувшись от микрофона. Его слова были только для неё, но тишина на стадионе была такой, что, казалось, их слышит каждый.
— Когда ты начала работать у нас горничной, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, — я видел в тебе себя. Забитую, загнанную, готовую на всё, но не сломленную до конца. И тогда я понял... что не хочу тебя бросать. Никогда.
Её губы задрожали. В её глазах появилась влага, но она не позволила себе заплакать.
— И надеюсь, — его голос стал ещё тише, ещё серьёзнее, — я никогда не сделаю тебя несчастливой.
Он отпустил её руку и сделал шаг назад. Потом, не сводя с неё взгляда, медленно, неловко из-за неудобных штанов и шнуров на сцене, опустился на одно колено.
Гул толпы превратился в оглушительный, невероятный рёв. Десятки тысяч человек замерли в одном крике.
Глеб достал из кармана небольшую чёрную бархатную коробку. Он щёлкнул замком и открыл её. Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо. Не то массивное, с чёрными сапфирами. Другое. Из золота, с одним огромным, идеально чистым бриллиантом-солитером, который ловил все лучи прожекторов и вспыхивал ослепительным, чистым белым светом. Оно было проще. И в тысячу раз серьёзнее.
Он посмотрел на неё, и в его зелёных глазах не было ни насмешки, ни пафоса. Была только абсолютная, бездонная серьёзность и вопрос.
— Сонь, — его голос, подхваченный микрофоном, прозвучал над стадионом, хрипло и очень тихо. — Ты выйдешь за меня?
Софа смотрела на него. На этого человека, который был её войной и её миром, её опасностью и её единственным убежищем. Она смотрела на кольцо, которое было не просто украшением, а печатью, контрактом на всю оставшуюся жизнь. Самой важной сделкой.
Тишина ждала. Весь мир ждал.
И она улыбнулась. Не широко, не для камер. Той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую видел только он.
— Да, — сказала она. И её голос, тихий и чёткий, подхватили микрофоны у неё на груди, поставленные для таких моментов. Одно слово. Но оно прозвучало громче любого рёва толпы. — Выйду.
Оглушительный взрыв звука, слёз, аплодисментов, криков. Глеб, не вставая, снял с её пальца то самое, «боевое» кольцо, и надел на его место новое. Оно село идеально. Затем он поднял то, первое кольцо, и надел ей на другой палец. «Чтобы помнила, с чего всё началось», — прошептал он, поднимаясь и заслоняя её от толпы своим телом.
Он обнял её, прижал к себе так крепко, что она едва дышала, и зарылся лицом в её шею, скрывая от всех своё выражение — возможно, тоже влажное и не предназначенное для чужих глаз.
Потом он отпустил её, взял за руку и поднял их сцепленные руки над головой. Два кольца блестели под софитами. Стадион бесновался.
Музыка снова грянула — уже не «Одним целым», а что-то ликующее, победное. Но они уже не слышали её. Они смотрели только друг на друга.
«Ты сошёл с ума», — сказали её глаза.
«Только из-за тебя, любимка», — ответил его взгляд.
И они стояли так, в эпицентре безумия, которое он создал ради неё, держась за руки, как два самых разумных и самых безумных человека на свете. Потому что главный куплет их жизни был только что дописан. И начиналась новая песня. Общая. Навсегда.