20
Слово «идиот» исчезло из её лексикона так же незаметно, как исчезает утренний туман. Оно больше не подходило. Оно было слишком грубым, слишком примитивным для той сложной системы координат, в которой они теперь существовали. Она стала называть его по имени. Просто Глеб. Без отчества, без фамилии, без кличек. Это звучало нейтрально, уважительно и дистанцированно — идеально для их формата.
Но иногда, в редкие моменты, когда их совместная жизнь выдавала особенно абсурдную или неожиданно тёплую ноту, из неё вырывалось другое слово. Пушистый.
Первый раз это случилось, когда он, просидев всю ночь за сводками, заснул на диване в гостиной, свернувшись калачиком, с ноутбуком на коленях. Он выглядел не как опасный репер или хладнокровный делец, а как уставший, очень большой подросток. Софа, проходя мимо, накинула на него свой розовый плед. Он что-то промычал во сне и уткнулся лицом в мягкую ткань. Уходя, она бросила в тишину:
— Спи, пушистый.
Он не услышал. Но слово повисло в воздухе, и ей самой стало смешно от его абсурдности. «Пушистый». По отношению к Глебу Голубину. Это было настолько нелепо, что стало идеальным шифром для чего-то, что не имело названия.
Второй раз — когда он, разозлившись на сбой в поставке, с такой силой швырнул свой стакан об стену, что тот разлетелся на тысячу осколков, а потом, пыхтя, взял щётку и совок и молча, тщательно, до последней соринки, убрал всё сам. Софа наблюдала за этим, прислонившись к косяку.
— Аккуратно, пушистый, — сказала она. — Порежешь свои ценные лапки.
Он огрызнулся что-то невнятное, но угол его рта дёрнулся, будто он пытался скрыть улыбку.
Слово прижилось. Не как постоянное обращение, а как редкая, почти невидимая нить, которую она протягивала в моменты, когда их «деловые» отношения по необъяснимой причине напоминали что-то другое. Что-то домашнее. Что-то почти... обычное.
Однажды вечером, когда они оба были дома (он — что-то заказывал на своей закрытой площадке, она — изучала схему нового объекта), в квартире погас свет. Полностью. Город за окном сиял, но их этаж погрузился в темноту — плановое отключение на несколько часов.
— Чёрт, — пробормотал Глеб в темноте. Послышался стук, он споткнулся о ножку стола.
— Не двигайся, пушистый, — голос Софы прозвучал спокойно из другого конца комнаты. — Сейчас стукнешься лбом об угол и получишь новую тату бесплатно.
Через минуту в темноте вспыхнул мягкий, тёплый свет — она нашла и зажгла несколько декоративных свечей из своей коллекции. Оранжевые блики заплясали на стенах, отразились в стекле панорамного окна, высветили её лицо и его силуэт.
— Электричество вернут через три часа, — сказала она, глядя на сообщение от управляющей компании на экране своего айпада, который ещё был заряжен. — Сиди смирно. Или хочешь, я расскажу тебе страшную сказку?
Он фыркнул, подошёл к окну, сел на подоконник. При свечах его черты смягчились, а татуировки на обнажённом торсе стали похожи на узоры теней.
— Расскажи лучше, как ты собираешься объяснить Артёму, что из-за этого чертова отключения мы не сможем подтвердить перевод вовремя.
— Скажу, что у моего пушистого партнёра села батарея, — невозмутимо ответила она, садясь напротив него на диван. — И что он сейчас сидит в темноте и ноет, как котёнок.
— Я не ною, — огрызнулся он, но беззлобно. — И перестань называть меня так.
— Как? Пушистым? — она сделала невинное лицо, поднося свечу ближе, чтобы лучше видеть его. — А как ещё назвать человека, который приносит в дом цветы, ноет без света и спит, укутавшись в розовый плед?
Он не ответил, просто смотрел на неё через мерцающее пламя. В его зелёных глазах отражались огоньки.
— Ты сама ненормальная, — сказал он наконец, но в его голосе не было привычной плоской интонации. Была какая-то усталая теплота. — С тату «angel» на руке, с пистолетом под подушкой и с этой... своей ванильной атмосферой. Ты как дисней-принцесса, которой дали в руки автомат и кредитку.
— Зато я не пушистая, — парировала она. — Я... колючая. Как тот шип на моей тату.
— Колючая, — повторил он, кивая. — Это ближе к правде.
Они сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечей. Городской шум доносился приглушённо, будто из другого измерения.
— Знаешь, что самое странное? — сказала Софа, глядя на пламя. — Что в этой темноте... спокойно. Как будто весь этот цирк снаружи — инстаграмы, слухи, сделки — на паузе. Остались только свечи, запах воска... и сосед, который на самом деле не так уж страшен, когда не рычит.
— Я не рычу, — возразил он, но уже без огонька. — Я... концентрируюсь.
— Концентрируешься, пушистый, — она улыбнулась. — Ладно. Ладно. Молчу.
Он смотрел на неё, и в темноте его взгляд казался менее защищённым.
— Я не знаю, как это назвать, Софа, — сказал он вдруг, неожиданно откровенно. — То, что у нас. Но... это работает. И это... не давит. В отличие от всего остального.
— Потому что мы не пытаемся это назвать, — ответила она просто. — Мы просто... есть. Два человека в темноте со свечами. И, кажется, это достаточно.
Он кивнул. Электричество включилось внезапно, ослепительно, залив комнату холодным светом. Они оба поморщились. Магия момента рассеялась, как дым.
Глеб встал, потянулся, и снова стал тем самым Pharaoh — сосредоточенным, немного угрюмым.
— Ладно. Пора работать. Перевод нужно подтвердить.
— Я уже отправила, пока ты тут «концентрировался», — она задула свечи одним движением. — Всё в порядке.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло то самое знакомое одобрение.
— Молодец. Не зря тебя кормлю.
— Лилиями, — уточнила она, поднимаясь. — И называешь пушистым. Я в долгу не останусь.
Она пошла к своей комнате, но на пороге обернулась. Он уже сидел за ноутбуком, его лицо снова было освещено синим светом экрана.
— Глеб.
— М?
— Спасибо. За... темноту. Было уютно.
Он не ответил, лишь слегка кивнул, не отрываясь от работы. Но она знала, что он услышал.
«Пушистый» так и останется их секретным словом. Нежностью, замаскированной под насмешку. Ещё одним шифром в их коллекции, понятным только двоим. Потому что в их мире прямые слова были опасны. А вот такие — абсурдные, тёплые и скрытые — были самой безопасной и самой честной валютой, которую они могли себе позволить.