Stockholm Syndrome

     И всё же Накахара нашёл в себе силы и долю здравого рассудка, чтобы отрицательно замотать головой из стороны в сторону.

— Не хотел? Ах, Чуя, милый мой, прекрати меня расстраивать, мне же самому жаль тебя.

— Если тебе жа-а-аль, — было трудно говорить на одном вздохе целое предложение.
— То почему ты, — смена скорости и резкий толчок способствовал громкому вскрику.
— Почему ты не прекратишь это?

— Хороший вопрос. Дело в том, что я столько раз оставался обломанным. Ты просто появлялся в моём поле зрения, а мне уже не терпелось зажать тебя в коридоре общего офиса портовой мафии. Но я не мог, и поэтому уходил ни с чем. И мне нравилось представлять это. Как ты краснеешь и дышишь через рот. Очень нравилось. А теперь я вижу, что тебе нравятся мои действия, поэтому я не оставлю тебя ни с чем. Я сделаю тебе хорошо.

— Вовсе нет…

      В противоречие собственным словам, он содрогнулся от того, что Дазай полностью вытащил вибратор, и подался чуть вниз, желая вновь насадиться на него. Что с ним происходит? На этот вопрос не существует ответа.

— Опять врёшь мне, — в голосе Дазая появились нотки раздражения, и он вновь грубо вставил предмет в Накахару, но на этот раз на минимальной скорости, из-за чего Чуя недовольно захныкал.

— Я просто поражаюсь, ты такая развратная шлюха, Накахара. Просто первая шлюха Йокогамы.

      И почему же эти слова воспринимаются рыжим не как оскорбление, а лишь заводят его ещё больше?  

— И это мне тоже нравится в тебе. Знаешь, почему? Потому что эта шлюха принадлежит мне.

— Даз… — вовремя себя оборвав, Чуя вновь прикусывает губу.

      Пускай ему мало, но он не собирается его ни о чём просить. Глупо? Плевать. Таков уж его характер стервозной суки, которая никогда не уступит ему.

— Хорошо. Очень хорошо. Твой голос такой приятный.

— Ты не имеешь права называть меня шлюхой, потому что ты, — ему хочется сказать, что он у него первый в таком плане, но он не станет льстить Осаму. Не найдя лучшего аргумента, он вновь переходит к своей любимой тактике — оскорблению.
— Ты такой придурок.

— А ты открытая книга, в которой написано, что я у тебя первый. Да, Чуечка, ты прав, я не имею права называть тебя шлюхой. Но ты так желаешь, чтобы я тебя оттрахал, как следует, что я просто не могу подобрать лучшего слова.

И в тот момент, когда что-то уже сломалось, мы вспоминаем об инструкции.

      К Чуе инструкции не прилагалось. Дазай сочинил её сам и заставил свою игрушку подчиняться ей.

     Болезненные пытки, которые стали уже менее больными, вскоре напомнили о накопившейся потенции у Накахары. Если быть честным на все сто процентов, то он был готов излиться уже через десять минут пронзительных вибраций внутри него. Но, вот беда, он не может сделать этого, что в очередной раз тешит эго Осаму, который был очень предусмотрителен.

— Учти, мой хороший, сегодня я ещё не слишком зол. Но если ты попытаешься сбежать от меня ещё раз, или снова забудешь о манерах, я заставлю тебя страдать весь день с вибратором в жопе и полностью привязанным к кровати.

     Разумеется, всё это редкостное враньё, но воображение Чуи уже нарисовало эту картину, от чего низ живота запульсировал от тянущей боли ещё сильнее.

— Но и сейчас я не прекращу эту игру до тех пор, пока я не услышу то, чего желаю.

      Теперь Накахара ненавидел двух людей: Дазая и себя. Первого — за то, что он появился в его жизни, второго — за то, что он не умел контролировать своё собственное тело. Хотя, кто вообще умеет сдерживать нахлынувший оргазм? И всё-таки, он определённо ненавидит себя за это. Ему снова приходится унижаться перед Осаму, и не важно, что лежать под ним и стонать — это и так унизительная пытка. Да ещё и этот вибратор на огромной скорости, будь он неладен. Дрожа, как лист осины и еле дыша, он всё-таки решается и вновь играет роль той самой шлюхи, которая нравится Дазаю.

— П-прошу, п-прекрати…

— Ах, что же я слышу. Похвально, мой хороший, похвально. Тебя хватило гораздо на больший срок, чем я ожидал. Но ты неправильно просишь. И ты знаешь, как нужно.

— Дазай, — говорить трудно, но не время сдаваться.
— Дазай, прошу тебя. Умоляю, разреши м-мне, — он запинается, а затем вновь повторяет, боясь, что Осаму этого не услышал.
— Разреши мне кончить. Дазай, Дазай, Дазай…

— Хорошо.

      С чувством выполненного долга и полным удовлетворением, Дазай вытаскивает из Чуи предмет пытки и дотрагивается до каменно-твёрдой плоти Накахары, от чего тот буквально срывается на истерику.

— Умоляю, разреши мне кончить, сука, или я сдохну, привязанный к твоей ебучей кровати, и тебе придётся всю жизнь вздыхать по моему трупу!

      Дазай готов прыснуть смехом, но он понимает, что его Чуя остаётся собой даже в такие минуты, и потому подавляет в себе желание рассмеяться и освобождает орган Накахары из тесного плена. Чуя сильно вздрагивает и наконец-то с облегчением изливается себе на живот, блаженно закатив глаза. Сейчас ему абсолютно плевать на испепеляющий довольный взгляд Осаму, который настолько рад своей работе, прошу прощения, игре, что мысленно и сам уже обкончался. Накахара просто рад, что всё это закончилось.

Но это было лишь началом.

      Когда дыхание уже полностью восстановилось, и к Чуе пришёл здравый смысл, Дазай решил не медлить и вновь приступить к задуманному. Он вынашивал свой идеальный план починки Накахары годами, и даже предположить не мог, что на деле это ещё лучше, чем в представлениях. Кнут уже подействовал, а значит, пришло время пряника.

— Ты устал, Чуя?

— Нет, о чём ты? Меня всего лишь испороли, заставили пробежать хуеву тучу километров по дождю в одной рубашке, порвали, тем самым сделав заднеприводным, а затем не давали кончить. Я в порядке, да. И вовсе не устал. Ты только сделай мне одолжение, в следующий раз убей меня сразу, а затем можешь издеваться над моей тушкой столько, сколько тебе вздумается.

— Мой Чуечка снова злится, какая прелесть, — Дазай с довольным выражением лица провёл по внутренней части бедра Чуи кончиками пальцев.
— Ты такой прекрасный, когда злишься.

— Да-да, ты говорил это. Может быть, ты отвяжешь мне руки? Они уже затекли. Не бойся, при всём моём желании я не смогу убежать, — мысленно он добавил «сегодня». — Так что буду вынужден наблюдать твою наглую рожу ещё очень долгое время.

      Дазай лишь усмехнулся и, взяв упаковку влажных салфеток, принялся вытирать испачканный живот рыжего. Тот с непониманием посмотрел на него.

—Дазай, ты совсем в край ёбнулся? Что ты творишь?

— Разве не видно?

— Я, конечно, знал, что ты отбитый, но чтобы настолько.

— Ты злишься на меня из-за того, что я вытираю её, а не слизываю? Тебе хочется, чтобы я это сделал?

— Я этого не говорил.

— Я всё понял, в следующий раз поступлю именно так.

      Данное изречение вогнало Накахару в краску. Несмотря на всё, что только что произошло, ему безумно льстит, что Дазай… помогает ему? Помощью назвать это трудно, но ведь он подумал о том, что Чуе было неприятно лежать испачканным. Да ещё и его действия такие плавные и осторожные, что на мгновение можно забыть о том, что он настоящий садист в постели. Да, Чуе нравится, когда с ним обращаются аккуратно. Так, стоп. Не хватало ещё вновь возбудиться.

— Ну вот и всё, — Дазай довольно улыбается, глядя на смущённого Накахару.

— Ну… Это… Спасибо, что ли…

— А? За что? — Что-что, а поиздеваться Дазай любил.

— Что вытер всё там, — стыдно вдвойне.
— М-можешь ещё руки развязать, пожалуйста.

— Вот теперь могу. Но я сделаю это так, как я хочу.

      Сначала Чуя морщится, предвкушая очередной шлепок плётки или ещё чего-нибудь в стиле Дазая, но после лишь слабо содрогается и покрывается мурашками. Дело в том, что Дазай поднимается дорожкой из поцелуев от тазобедренной косточки до ключицы, на которой оставлено ярко-фиолетовое пятно — его метка. Недолго думая, он целует и его, из-за чего Чуя болезненно шикает. Поднявшись до подбородка, Осаму останавливается и, смотря в бездонные голубые глаза, развязывает руки Накахары, после кратко целуя того в щёку и шепча на ухо:

— Мне очень жаль, что я сделал тебе больно.

      Чуя не верит ни единому слову, но в следующую секунду его сознание вновь мутнеет, и он окончательно перестаёт понимать происходящее. Дазай крепко держит тонкие ручки рыжего эспера и старательно осыпает каждый сантиметр лёгкими поцелуями, словно это вовсе не руки, а сокровище.

— Дазай…

— Тсс, я же обещал, что залижу все твои раны. Твои руки — это самое прекрасное, что только есть в этом мире, Чуя. Я хочу целовать их всю жизнь.

      А Накахара хочет провалиться сквозь землю от смущения. Это было слишком даже для безумца, что так страстно горел увлечением.

     Закончив с руками, Дазай плавно перешёл от плеча к шее и словно по забвению уткнулся в неё, с наслаждением вдыхая чуть уловимый запах волос, что совсем недавно покоились здесь. Он обнимает свою хрупкую игрушку и улыбается, словно ребёнок.

— Я никому не дам в обиду моего Чуечку. Всегда буду любить. Всегда целовать. Правда-правда.

— Дазай, ты же сам меня…

— Я тебя воспитывал. А теперь засыпай, пока снова тебя не отшлёпал.

      Уснёшь тут после такого, как же. Но вот Дазая это не заботит. Шея Накахары действует на него как снотворное, и тот за считанные минуты засыпает. А Чуя? Чуя не может понять, что происходит с его жизнью.

Я сделаю так, что ты сам станешь таким же безумцем, как и я, мой дорогой Чуя

Продолжение следует...