ГРЯЗЬ

На следующий день Себастиан долго стоит перед кабинетом отца, так и не решаясь постучать. Он не спал всю ночь, думая, собираясь с силами, и сейчас не чувствует себя уставшим. Ему страшно. Детский страх перед отцом, перед его авторитетом снова даёт о себе знать. Себастиан смотрит на золотую ручку, разглядывая все завитушки, заносит руку для стука, зависая на пару мгновений, и, наконец, решается. Когда из-за большой и тяжёлой двери звучит: «Войдите», Стэн переводит дыхание и делает шаг вперёд.

«Давай, Себс, я в тебя верю». Так говорил его первый лучший друг. Он не помнит, как его звали и как он выглядел, зато тот всегда его поддерживал. Ну, если можно поддерживать в десять лет маленького Себа, который шёл говорить с «папой» о разбитом окне в спальне.

― А, это ты, ― произносит Сайлас, вкладывая в голос максимум презрения, и Себастиан сжимает зубы. Нужно было просто снова напиться и послать к хуям всё. Но он шагает дальше, подходя к столу на расстояние, выученное назубок с детских лет. ― Садись, есть разговор.

Сесть можно только тогда, когда предложит отец. Это тоже правило. Себастиан присаживается на самый край дорогого стула, складывает руки на коленях и смотрит слегка поверх плеча короля. В глаза можно только, если разрешат. Ещё одно правило, отпечатанное на подкорке.

― Твоя выходка... Я закрыл на это глаза. Скажи спасибо своей матери. Она спасла твою шкуру. ― Сайлас прикрывает глаза. Весь его вид ― боль. Себастиан держится, чтобы не рассмеяться тут же. Этот цирк он знает тоже с детства. ― Я дал тебе уйти и залечь на дно. Замял дело. Больше я такого не потерплю. И ты будешь наказан.

Сайлас говорит и говорит, а Себастиану становится всё более тошно. Он сжимает губы, чтобы его не вырвало прямо здесь. Слюна прогорклая, и он тянется за стаканом воды. Хорошо, что хоть это позволено. Иногда. Шрамы напоминают.

― Что я должен сделать, сэр?

― Для начала ты встанешь на колени.

Себастиан дёргает уголком рта, смотрит на свои руки и отставляет стакан. Хочется бросить его в голову родному отцу, а потом убежать, хохоча, как Джокер.

Он в который раз удивляется, как ещё не сошел с ума с такой «семьёй» и ритмом жизни. Давно хотелось запереться изнутри в камере с мягкими стенами и уютной постелью с широкими лентами кожаных ремней.

Могло бы показаться, что это шутка, могло бы. Тому, кто не знает, кто такой Сайлас Стэн и каким он может быть. Себастиан медленно поднимается на ноги, упрямо смотря чуть выше плеча отца — нельзя отводить взгляд, это верное поражение ― и так же медленно опускается на колени. Это противно, это мерзко, это потрясающее унижение, и тошнить начинает сильнее, Себастиан сглатывает, но не сдаётся. Нельзя. Он приучен к этому, это вбито у него в подкорку: перед Сайласом не сдаются. Он стоит на коленях, немного наклоняя голову, дышит тяжело, ждёт. Ждёт, пока король насладится победой, победой над собственным сыном. «Интересно, а считает он меня своим сыном?», ― мелькает мысль в голове.

― Это не всё. ― В голосе растекается удовлетворение. ― Для меня ты сделаешь ещё кое-что.

Себастиан хмурится, это «кое-что» может быть чем угодно, и становится даже немного любопытно, что уготовил ему отец.

― Семья Вулфсон. Ты знаешь о них. Мне бы хотелось свести с ними родство. Не потому, что они такие замечательные, ― король легко смеётся, и этот смех похож на треск сухих веточек, ― а потому, что они нам полезны. И у них есть очаровательная девочка. Люси. Ты на ней женишься, а я объявлю тебя наследником престола.

Кажется, будто из помещения разом выкачали весь воздух. Вот она, мечта, трепещется бабочкой в руках, только протяни ладонь и накрой её. То, о чём он грезил с самого детства, то, чего так страстно желал, само идёт к нему в руки. Наследник престола. Из рук отца.

Но как приходится за это платить… Жениться на девушке, которую он ни разу не видел, жениться на девушке с его-то наклонностями, жениться... Почему-то на ум тут же приходит Кристофер Эванс, и Себастиан трёт рукой лоб. Поднимает взгляд, встречаясь-таки с глазами отца, и кивает. Неожиданно для себя, подписывая себе приговор.

Ещё какое-то время отец раскрывает детали, пока Себастиан плавает в чёрном мареве, едва слушая его речь. Всё отчаянно не так, всё неправильно, но он не может отступить, не может снова потерять всё.

После разговора с отцом он опять решает ехать в свою нору, напиваться, упиваться своей болью. Его опять использовали, сыграли им отличную партию, прогнули под нужды королевства. И он опять поддался, добровольно прогнулся, позволил собой руководить. Снова доказал, что он никто.

Себастиан позволяет себе перевести дыхание только тогда, когда сидит на заднем сидении машины. Он закрывает лицо руками, но не плачет, не может себе позволить ещё одну слабость на сегодня, не может, нельзя. Кусает губы, подушечки пальцев, снова губы, вгрызается в большой палец и едва слышно воет. Стюарт, как всегда, аккуратно ведёт машину, прекрасно зная место назначения. Не задаёт вопросов, только кидает косые взгляды в зеркало заднего вида. Стэн вытаскивает из потайного отделения бутылку воды и осушает её в несколько больших глотков. Хочется кричать и крушить всё. Иногда с ним такое бывает. После полного подчинения иногда накатывает ярость — глухая, больно царапающая его изнутри, раздирающая вены, пробирающаяся в голову. Он дышит чаще, успокаивается, останавливает дрожь. Перед глазами всё кристально видно, словно кто-то мгновенно настроил фокус. Себастиан справится. Не впервые об него вытирают ноги. Встанет, отряхнётся и пойдёт дальше. Под венец? Без проблем. С женщиной, которую даже не видел? Невелика задача. Главное, что в конце этого пути, в конце этих семи кругов ада его ждёт престол. То, что по закону принадлежит ему. Он будет править. Рано или поздно, но будет.

Машина мягко останавливается, тихо шуршит гравий под колёсами. Стюарт аккуратно, максимально тихо отворяет дверцу, ждёт, потупив взгляд. Себастиан неловко выбирается из салона, замирает, смотрит на Стюарта. Тот, чувствуя взгляд, слегка кивает, не поднимая головы.

― На сегодня всё, сэр?

Себастиан молчит, разглядывает его. Симпатичный парень, высокий, стройный, немного худощавый, блондин с голубыми глазами. Всегда рядом. Пожалуй, его единственный близкий человек в этом сраном мире. Какие у него мотивы таскаться всюду за принцем, потакать всем выкрутасам? Себастиан делает шаг ближе.

― Стюарт. ― Он не знает, что хочет сказать, выяснять отношения Себастиан уже чертовски устал, хочется простой теплоты, уютной, спокойной тишины.

Он подцепляет подбородок Стюарта, заставляя того поднять голову. Парень немного напряжён, но Стэн не в силах отступить, когда уже создал себе мелодию в голове. Он шагает ещё ближе и целует его. Мягко, нежно, так, как всегда хотелось, как всегда мечталось. Это не рваные, больные поцелуи Эванса, это необходимая нежность. Стюарт послушно отвечает, и этот поцелуй, как большой уютный плед, окутывает замёрзшие плечи. Себастиану спокойно; они нежно прикасаются губами, легко поглаживая языки. И всё так тихо.

Абсолютная тишина, как перед грозой.

И Себастиан даже не понимает, когда начинается эта гроза. Неожиданно ощущение слегка обветренных губ на своих пропадает, и слышится приглушенный вскрик. Стэн опускает глаза, сжимает руки в кулаки, готовый, кажется, к чему угодно. Он вскидывается, когда руки Эванса хватают его за отвороты пальто. Они смотрят друг другу в глаза чуть больше трёх секунд.

«Сука».

«Убью».

«Моё».

Именно это видит Себастиан в чужих, практически демонических глазах, и всё, что успевает сделать, — это уклониться от первого удара прямо в челюсть. Эванс бьёт прицельно, Себастиан знает, что таким ударом и с такой ненавистью он и вырубить с первого раза может, поэтому срабатывает банальное чувство самосохранения. Он пригибается, высвобождается из крепкой хватки и бьёт сам. Кристально чистая, звенящая, будто на морозе, ярость возвращается девятым валом, крушит Себастиана под собой, придавая сил. Это именно тот эмоциональный толчок, который ему нужен, чтобы прийти в себя, встряхнуться. Он бьёт точно, метко, больно, выискивая слабые места на теле Эванса. В итоге они валятся на землю, сцепившись друг с другом.

Себастиану удаётся вывернуться, и он прыжком вскакивает на ноги. Пока Эванс поднимается, рыча, как раненый зверь, он кидается к Стюарту, поднимая его за руки, громко и чётко говорит:

― Уезжай! Немедленно! Это приказ! Давай! ― Он буквально запихивает Стюарта в машину, тот немного медлит, но машина всё-таки трогается, медленно отъезжая.

Себастиан дышит часто, смотрит перед собой. Эванс действительно похож на дикого зверя, медведя-шатуна, голодного, с трудом соображающего, почему он не в привычной спячке. Эванс кидается первым, и чудом Себастиан отскакивает, празднуя маленькую победу, когда чужие, сильные руки обхватывают его за шею. Эванс бьёт метко, чётко, по бокам, в живот, явно с целью превратить внутренности Себастиана в кровавое месиво. Стэн попадает ему по коленной чашечке и отскакивает под дикий вой.

― Ты придурок, мразь, а... ― Дышать тяжело, губы кровоточат, тело разламывает от боли. ― Какого хуя ты творишь, тварь?

Эванс делает шаг, ещё один, прижимает Себастиана к стене дома за шею. У него из носа течёт кровь, на скуле начинает наливаться синяк. Стэн доволен собой, как, кажется, никогда в жизни. Он вернул хотя бы капельку той боли, что причинил ему Крис.

Эванс сжимает пальцы на тонкой шее крепко, больно, перекрывая воздух, и Себастиану только и остаётся, что царапать чужую руку, пытаться дотянуться хоть куда-нибудь, чтобы ударить и освободиться.

― Ты. Мой. ― Он шипит это Стэну на ухо, а потом убирает руку.

Себастиан кулем сваливается ему под ноги, пытаясь сделать глубокий вдох, восстанавливая дыхание. Горло болит, он матерится про себя, а потом смотрит на Криса так, что кажется, будто тот должен сгореть от одного этого взгляда. Они оба грязные, в пыли и в крови, но смотрят друг на друга и понимают: это не просто драка. Это нечто большее.

Это ревность.

Мысль бьёт их обоих под дых сильнее, чем чужой кулак.

Крис вытирает кровь из-под носа, а Себастиан поднимается на ноги, держась за стену.

Это ревность.

Крис смотрит и понимает, что, кажется, попал. Себастиан вытирает кровь с губы и опускает взгляд, сдерживая рвущуюся наружу реплику. Вскидывает голову, смотрит пристально и пытается понять, что же, блядь, у Эванса в голове переклинило. Что не так пошло в его черепушке, что он начистил рожу и ему, и его телохранителю и практически другу. Зачем рычаг с «я ненавижу тебя, падла» переключило на «я ревную тебя, сука».

Крис тоже смотрит, но совсем по-другому: у него между бровей складка, глаза усталые, и он даже не скрывает этого. Впервые, наверное, они друг перед другом бессловесно честны. Стэн толкает подъездную дверь, заходит в парадную и даёт Крису пару секунд на раздумье. Что-то вроде: «Если тебя не пугает открывшееся, то мы можем продолжать дальше трахаться, как сумасшедшие». Крис делает шаг за ним. В лифте они молчат, но стоит только железным створкам разъехаться, а двери квартиры за ними закрыться, как Эванс швыряет его о стену.

Стэн выдыхает от удара и не успевает сложиться пополам, подхваченный руками Криса. Тот тянет его наверх, выше — силищи немерено. Одной рукой же, господи! И на миг становится жутко. Но один вид безумных глаз прошибает электрическим разрядом, и член уже стоит так, что темнеет в глазах. Эванс второй рукой рвёт штаны, сдирает их с бельём, облизывает алые губы. Стэн хрипит: ни вдохнуть, ни выдохнуть; он чувствует, что голова кружится, что заорать хочется, но он только подставляется, прогибается, словно ждал всю чёртову жизнь, словно выточили его под руки и губы, под чёртовы укусы и засосы Эванса, словно только для него, под него, как шаблон.

Себастиан рычит, сдирает чужую ладонь с горла, меняет их местами резко до головокружения. Воздуха и так мало, он хватает его раскрытым ртом, делит с Крисом пополам, обхватывает чужой член ладонью и смотрит, смотрит. А Эванс радужкой жжёт в его душе дыры, подставляется сам, едва не рычит, стонет, ругается матом, как сапожник.

Улыбка взрезает губы, и Крис выворачивается ужом ― и как только умеет! ― и подножкой опрокидывает Стэна на пол в коридоре. Рвёт беспощадно остатки одежды, царапает тело, оставляя кроваво-грязные следы. Коленом разводит ноги.

― Ты мой, Стэн, запомни это.

― Сука, ненавижу.

― Повтори!

― Ненавижу тебя!

― Повтори, тварь!

Крис прижимает предплечьем горло к полу, вызывая хрипы, наслаждаясь беспомощностью, и тихо, страшно шепчет:

― Чей ты?

Себастиан молчит упорно, только смотрит темно и прямо, сжимает зубы, пальцы — в кулаки, словно врезать хочет, избавиться от тяжести чужого тела.

― Чей ты? ― Эванс шипит, надавливая сильнее.

― Твой, блядь! ― Стэн срывается, дёргается, взбрыкивает, хрипит, дерёт глотку воплем, впивается ногтями в чужие предплечья, а потом разом словно расслабляется.

Эванс перестает терзать его, трахает медленно, размеренно. Но в толчках никакой нежности, в глазах ― стылый холодный туман, а Себастиана ведёт, ведёт до одури.

Он хрипит:

― Хочу сверху.

Ему вторят:

― Только если оседлаешь меня.

И он садится, как прилежный мальчик, на чужой член, позволяет держать себя крепко за бёдра, до синяков и кровавых царапин. Опирается руками по обе стороны плеч Криса, и хрипло стонет ему в губы:

― Ты такая мразь, такая великолепная, прекрасная мразь, Эванс. Знал бы ты, как я хочу вспороть тебе брюхо, выпустить кишки, заставить захлёбываться криками и болью. Но я ведь рядом лягу. Рядом лягу и сдохну, сука.

Крис смеётся и поднимает руку, цепляясь за волосы, впиваясь губами в чужие губы. Он даже не целует, он будто пьёт Себастиана, кусает до боли, и непонятно, что за звуки наполняют узкую кабинку ― стоны удовольствия или крики ужаса. Стэн двигает бёдрами быстрее, жёстче. Они сливаются в огне, в нём сгорают, делят воздух на двоих. Бешеный ритм, звонкие шлёпки тела о тело, и Крис лижет Себастиана в ключицу. Солоно. Они оба солёные, мокрые, шальные, буравят друг друга глазами. Да и не здесь они сейчас вовсе.

Кончает Себастиан с глухим: «Мразь» на губах, впиваясь зубами в нижнюю губу, потому что нельзя, никаких звуков во время оргазма, Эванс ведь молчит, нельзя показывать слабость, зависимость.

Крис препарирует глазами, вскрывает без ножа, и от этого не менее больно, чем от простреленной ноги. Хочется ампутировать Эванса, до боли и ора хочется выдернуть из своей жизни, выжечь. Доломать. Потому что первым должен сломаться точно не он. Нельзя Стэну, плохо будет, он и так сломанный, куда ещё больше?

Крис изучает, следит, не отводит взгляда. Его собственность ― а то, что он считает своим, принадлежит ему ― сдерживается из последних сил, ломается над ним, и Эванс хмыкает: это чертовски притягательно. Он не отпускает Стэна ― закончи своё дело, мальчик, ― хотя видит, что тому больно. Эванс намеренно мучает его, прощупывает границы, пробует на зуб. Он не держит слабаков: держи удар или я на хрен сломаю тебя.

И Стэн опадает подрезанным цветком на широкую грудь, чувствует, как Эванс заставляет его двигаться — ещё, сильнее, чтобы не только ты кончил, принцесса. В голове отчётливо звучит и тон голоса, манера издевательская, и Себастиан подставляется под неё, как под град, дышит тяжело, но двигается. Он чувствительный до боли, это невероятно неприятно, но он ещё более упрямый.

Крис едва слышно стонет, выплёскиваясь в Себастиана, сладко выдыхает, тут же отпускает руки, в явном жесте «ты свободен».

― Слезь с меня. ― Тон презрительный, брезгливый, но Крису плевать. Сколько таких у него было. Чем этот лучше? И пусть в голове настойчиво бьётся мысль, что, блядь, у Себастиана ресницы эти огромные, россыпь родинок на плечах, которые хочется губами пересчитать, узкие тонкие пальцы и… Крис поводит плечом и приходит в себя.

Он грубо отталкивает Себастиана, стряхивает с члена остатки спермы, натягивает бельё. Он до ужаса спокоен. 

― Когда ещё увидимся, принцесса?

Стэн вскидывает средний палец, натягивая истерзанные вещи. Мысленно радуется, что дома. Хочется двинуть Эвансу по лицу, уебать, желательно ногой, но задница болит, и всё, на что хватает Стэна, ― презрительный взгляд.

― Это был последний раз. ― Он улыбается широко, легко, светло. Так, как никогда Крису не улыбался. Мысленно он уже закапывает его труп. ― Отец нашел мне невесту, скоро венчание.

Эванс поворачивается и улыбается, красиво, чёрт побери, одна его улыбка словно ножом по только зажившей коже режет.

― Как она тебя будет трахать в твою миленькую задницу? ― Крис смеётся мерзко, заливисто и хлопает по стене. Ему откровенно плевать, он знает, что подчинил Стэна, прогнул под себя, что, неловко трахая миленькое тело со сладкими изгибами, он всё равно будет видеть его, Криса, лицо. Что, целуя алые губки жены, он будет вспоминать его, Криса, член. Эванс перестаёт смеяться резко, будто выключает звук, и одним шагом подходит вплотную.

― Ты мой, Себастиан. ― Он пропевает имя, перекатывает на языке. ― Только мой, ― выдыхает в искусанные губы.

― Иди на хуй, ещё раз говорю. ― И в коротких, резких звуках больше желчи и яда, чем во всех змеях и скорпионах этого мира.

Он сжимает зубы, но продолжает улыбаться. Выворачивается из-под руки Эванса: ровные плечи, идеальная осанка, достойный будущий король. Всё так, как хотел отец. Он избавился, практически избавился от самого себя, хладным трупом положил к ногам того, кому это меньше всего нужно. И, чёрт бы всё побрал, он не жалеет. Не жалеет ни о едином синяке, ни об одной жёстко поставленной метке. Времени, потраченного на Эванса, тоже не жаль. Похуй на время. Похуй на всё.

Крис наблюдает за ним, за его метаниями, за напряжёнными плечами, ухмыляется хитро, лукавые огоньки пляшут в глазах.

― Ты думаешь, я вздёрнусь без тебя? ― Крис складывает руки на груди. ― Не беги от себя, Стэн, далеко не убежишь.

Эванс сплёвывает, снова широко улыбается и, кидая сухое: «Ненавижу», широкими шагами идёт к выходу.

― Не сдохнешь, конечно. А жаль, очень жаль. ― Он смотрит прямо в удаляющуюся спину и понимает, что хочет, что снова хочет, так, чтобы хрипеть и ругаться. Но вместо этого остаётся только легко повести плечами — и в душ. У него не так много времени. Сегодня ещё семейный ужин. С невестой.

А Крис... А Крис ему на хуй не сдался