ГРЯЗЬ

Проходит пару недель, до краёв заполненных заботами о предстоящем венчании. Себастиан окунается в них с головой и отключается от мира. Это хорошо. Так и надо. Кристофер Эванс отходит на второй план. Потом на третий. Потом даже кажется, что забывается вовсе.

Преподобный Самюэльс подходит к новобрачным, перекрёстом водя перед ними руками. Время принести обеты, поклясться в вечной любви и преданности. Себастиан чувствует дикое отупение, он как во сне, вся церемония ― сон. Красивый, элегантный костюм жмёт, мешает дышать, он колючий, неудобный, чертовски мерзкий. Себастиан натужно улыбается, поворачиваясь к своей будущей жене, принцессе. Она невероятно красива: точёная фигурка, лицо ангела. Но она — не он. И никогда им не станет.

Бешеная скорость, ветер в ушах, мелькающие, смытые картинки. Кристофер чувствует, как безумство захватывает его в свои цепкие лапы. Он немного снижает скорость, опускает голову, пытаясь отогнать, вырвать, выдрать чужие мысли. Мысли о нём. Об их последней встрече. О том, как хотелось выть — позорно, низко. О том, как чувствовалось предательство. 

Грузовик, решивший развернуться в неположенном месте, он замечает в последнюю секунду.

…я буду любить тебя и почитать тебя во все дни жизни моей. Я, Себастиан Стэн, наследный принц государства Гилбоа, верный сын короля нашего Сайласа, беру тебя, Люси Вулфсон, в мои законные жены, чтобы быть с тобой и хранить тебя, начиная с сего дня и во веки веков…

Крис выворачивает руль, вытягивая ходовую часть мотоцикла в сторону, дико визжат покрышки, и ему кажется, что на дороге стоит прекрасная банши в великолепных одеждах; она поёт свою песню, и Крис зажмуривается. Впервые, впервые в жизни ему чертовски страшно.

…я обещаю быть верным в добрые времена и плохие, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас…

Столкновения не избежать; хрупкий, кажется, хрустальный мотоцикл летит на грузовик, который превращается в скалу — неизбежную, огромную; она закрывает свет, лишает чувств своей мощью. Вдруг Крис смеётся: всё нелепо, всё не с ним, этого не может быть, не может быть, чтобы всё закончилось так глупо.

…я буду любить тебя и почитать тебя во все дни жизни моей. Я, Люси Вулфсон, беру тебя, Себастиана Стэна, наследного принца государства Гилбоа, верного сына короля нашего Сайласа, в мои законные мужья, чтобы быть с тобой и хранить тебя, начиная с сего дня и во веки веков…

Боль иглами разлетается по телу; их сотни тысяч, они жалят, мешают дышать, пронзая горло и лёгкие, они в руках, ногах, в голове. Удар о землю превращает иглы в маленькие бомбочки, взрывающиеся все разом. Кажется, он кричит, а, может, это великолепная банши всё поёт свою песню. Крис чувствует кровь, она везде, она вся в нём, растекается по телу, как внутри сосуда, она на нём, как тёплое одеяло, она вокруг — и мир окрашивается в красное.

…я обещаю быть верной в добрые времена и плохие, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас…

Тьма. Такая щедрая, такая милостивая, она накатывает волнами, она окутывает, и Крис благодарен ей. С ней хорошо, с ней прекрасно, боль уходит, забирая иглы с собой. Спасибо, мрак, я так люблю тебя.

…что бог соединил, человек да не разделит отныне. Супружество, вами заключенное, я авторитетом церкви мне данным подтверждаю и благословляю…

Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.

***

Никогда ещё не было так приятно оказаться во дворце. После одуряющей жары под сводами церкви, круживших голову благовоний и всей нелепой ситуации Себастиан стоял в Зале заседаний, разглядывая вечерний город, потянул, ослабляя, узел галстука. Вот-вот начнётся церемония поздравления новобрачных, банкет, вечеринка, а уже завтра свадебное путешествие, которое Себастиан ожидал с ужасом. Ему казалось, что он сотворил неимоверную глупость, раскромсал свою жизнь на куски и теперь любуется с улыбкой безумного этим бедламом.

Последняя ночь — их ночь, их взгляды, прикосновения, драки; Себастиан чувствовал, что всё неуловимо изменилось. Настолько неуловимо, что он гонялся за мыслью все эти дни, пытаясь схватить её за хвост. Но упрямая мысль отбивалась, ускользала, и Себастиан только неслышно проклинал всё на свете. Где он? Что с ним? Да не всё ли равно? Его ждёт жена, принцесса, престол. Вот тут уж точно всё изменилось, изменилось так, как он и хотел.

Себастиан тупо смотрит в окно, когда кто-то легонько дотрагивается до его плеча.

― Сэр, вам велели передать. Лично в руки. ― Помощник отца, Хэнсон, протягивает белоснежный конверт. ― Наверное, очередные поздравления. ― Он улыбается, кивает и тут же уходит.

Себастиан нахмурился: чтобы личную почту принца не проверила Томассина, должно произойти что-то действительно из рук вон выходящее. Он вертит конверт в руках и одним движением надрывает дорогую бумагу. Вытаскивает бархатистый кремовый лист и едва не садится мимо кресла. Быстро пробегает глазами по строчкам и, кажется, даже не дышит.

«Уважаемый мистер Стэн, я, партнёр Кристофера Роберта Эванса, Эндрю Уилсон, официально уведомляю Вас, что Кристофер Эванс трагически погиб в автокатастрофе в ночь со среды на четверг на выезде из города. По завещанию, которое он составил за месяц до гибели, его волей было уведомить Вас о его смерти. Похороны состоятся в эту субботу в 9:30 утра. Если вы желаете, можете присоединиться к церемонии». Далее красивым почерком указан адрес, внизу листа размашистая подпись с завитушками.

Руки дрожат так, что Себастиану едва удаётся прочитать текст. Нет, это невозможно. Злая шутка. Насмешка. В мире же полно шутников, так? Себастиан не верит, тупо вертя конверт в руках. Сдирает с себя пиджак, сердце колотится, как безумное, и хочется то ли выть, то ли смеяться. Только он во дворце и не имеет права на вольности.

Почему всё так? Вопрос безумной юлой крутится в голове, вызывая спазмы; кажется, темнеет в глазах. В кабинет вновь заглядывает Хэнсон.

― Сэр, начало через пятнадцать минут. Сэр? Вы в порядке?

Себастиан кивает, выдавливая улыбку:

― Переволновался. Сигареты есть, Хэнс?

― Да, конечно. ― Помощник протягивает пачку, и Себастиан берёт парочку.

― Я скоро буду.

Хэнсон кивает, снова исчезая за дверью. Себастиан дёргает дверь балкона, прохладный воздух нежно ласкает лицо, и он шагает вперёд. Глубоко вдыхает, откидывая голову назад. Небо серое, низкое, затянутое тучами. Без пальто, в одной тонкой рубашке холодно, но он опирается на вычурный балконный парапет и закуривает. Крепко жмурит глаза и трёт их пальцами. Локтем зажимает чёртову записку, и ругаться матом хочется на весь мир. Но Себастиан только затягивается так крепко, что едва не начинает кашлять, и пялится в серое небо. Осознаёт.

Пытается принять тот факт, что вроде как ненавистный ему человек умер. Что его скоро положат в гроб — сломанного, разбитого. Будут хоронить в закрытом гробу? Там вообще хотя бы что-нибудь осталось? Он секунду жмурится так, словно сдерживает слёзы. Дыхание перехватывает, но очередная затяжка поправляет ситуацию.

Он берёт записку, трёт между пальцами бумагу, а потом вытаскивает зажигалку и поджигает кончик листа. Смотрит на то, как горит его прошлое, пока пламя не подбирается к пальцам. Бросает лист на мраморный пол и хмурится, практически безразлично глядя на пепел. Ветер подхватывает и разносит серую пыль в стороны, подальше от этого балкона, принца, его жизни.

Себастиан докуривает, бросает окурок в пепельницу и поправляет галстук. Дешёвенькая зажигалка отправляется во внутренний карман пиджака, последнюю сигарету он оставляет на столе. Она одиноким мазком лежит на огромной столешнице. Господи, как метафорично. Он смотрит на себя в зеркало и тренирует улыбку.

Глаза улыбка не трогает.

Отложить начало медового месяца не составляет труда. Себастиан ссылается на срочные дела королевства, и, кажется, даже отец гордится им. Гордился бы, если бы узнал истинную причину отсрочки? Себастиан чувствовал, что ему необходимо быть на похоронах. Он не мог объяснить этого и себе, просто отчаянно хотел быть там.

В первую очередь его удивило, как мало пришло людей проститься в последний раз. Эванс был жестоким человеком, но неужели все эти годы он был настолько одинок? Себастиана встретил Эндрю Уилсон, партнёр, ещё глаз выхватил пятерых молчащих мужчин в военной форме, пару девушек. Вот и всё. Он стоял с краю, стараясь не привлекать к себе внимания, с каким-то отупением и отстранением следя за церемонией. Гроб был закрытым, и Себастиан с тоской подумал, что так и не увидит его лица в последний раз. Он ковырял носком ботинка пол, и услужливая память кидала в него образами, словно камнями в преступника: тёплые, большие ладони, длиннющие ресницы, ясные глаза, полуулыбка, больше похожая на оскал, но уже такая привычная, сильное тело, крепкие захваты, горячие поцелуи... Себастиан прикрыл глаза, чувствуя, как упрямая слеза пробивает себе дорогу.

«Я твой, ― еле слышно шептали губы. ― Я твой, чёрт возьми, твой».

***

Крис приходит в себя медленно, словно карабкаясь через чёрный туннель к свету. Голова гудит, тело как ватное, даже рукой не пошевелить. Губы пересохли, хочется пить и сдохнуть окончательно. Он едва поворачивает голову, видя, что рядом крутится медсестра. Еле слышно шепчет:

― Пить.

И она обращает на него внимание даже не с первого раза. Но потом суетливо наливает воды в стакан и подносит его к губам Криса. Он жадно пьёт. В голове становится чуть-чуть яснее, и каждый глоток уже не раздирает горло наждачной бумагой. Он откидывает голову на подушку и снова закрывает глаза.

Спать.

Крис теряется во времени. Короткие всплески сознания ясности не приносят; иногда в палате медсестра, но чаще он один; за окном то темно, то светло, кроме неба ничего не видно. Кажется, темнота не хочет его отпускать. Не сказать чтобы он был особо против. Кристофер прожил тридцать четыре года, но его жизнь была похожа на сплошную непрекращающуюся арктическую ночь — такая же холодная, тёмная, чужая. Отец, терроризировавший его всё детство, война, не принёсшая никакой ясности, бизнес, который он возводил с нуля в разгромленной стране, махинации партнёра, Себастиан... На знакомом имени душа споткнулась и, падая, потянула за собой остатки всего живого. Тут же стало больно, и Крис кричит. Следом укол — и снова всё спокойно.

Хорошо.

Когда он окончательно приходит в себя, уже медбрат объясняет ему, что случилось. Сколько у него было переломов, что он два дня провёл в коме, и вообще чудо, что с такими травмами Крис выбрался. Про посетителей не говорит, сказал только, что приходил мужчина в строгом костюме. Молча просидел в палате чуть больше десяти минут и ушёл. Эванс понял, что это был Уилсон. Ну хоть кто-то.

На одного определённого человека он не рассчитывал. Себастиан, скорее всего, думал, что Крис мёртв. Случайно разыгранная карта оказалась такой удобной в обоих вариантах: для прикрытия махинаций, а заодно и отвадила Стэна от него.

Крис не знает, рад этому факту или нет.

Теперь, наверное, можно спокойно забиться в какую-нибудь нору в Европе и там пережить, а лучше убить все чувства к нему. Непонятные, странные, чужеродные. Ощущать что-то вроде... привязанности было не то чтобы неприятно. Больно, наверное. Он любви-то никогда не знал, поэтому вряд ли мог сказать, что это такое. Может быть, и она. Крис просто не знал, как она проявляется. Что это такое вообще, любовь? Когда хочется набить морду и целовать потом разбитые губы, собирая с них кровь? Вбивать к стену, пока трахаешь, а потом мазать какой-нибудь заживляющей хернёй сбитую кожу на лопатках? Если это оно, то самое прекрасное и великое, о чём писали в некоторых книгах, то Крису оно не нужно. Пусть заберёт тот, кто дал, и оставит себе.

Он на это дерьмо не подписывался.

Летели дни. Ему разрешили садиться в постели, но вот гнетущую тоску не брало ни одно лекарство. Её ненадолго заглушал сон, щедро меняя на кошмары, потом наступало утро, и всё повторялось. Спасибо погоде ― за окном серое небо, частый туман ― способствовала поддержанию настроения на одном уровне. Снова приходил Уилсон. Разговор вышел бессмысленным, тяжёлым, Крис большую его часть промолчал. Его смерть отлично прикрывала махинации партнёра, но о возвращении теперь и речи быть не могло. Уилсон клятвенно обещал, что оплатит всё лечение и даст денег на жизнь. Крис кивал невпопад. Ему не было интересно. Всё, что было важным когда-то, ушло на второй план.

Когда Уилсон ушёл, Кристофер осознал ярко и чётко, что у ничего не осталось ничего. Ничего и никого. Собственно, так всегда и было. Всё, что он держал крепкой хваткой все эти годы, было его только потому, что он держал; теперь стоило ослабить захват ― и всё рассыпалось. Ничто не держалось за него добровольно, только потому, что хотело быть с ним.

Будь хоть маленькая надежда на то, что Себастиан принял бы его, Крис ринулся бы прямо в пижаме к нему. Потому что Стэн был единственным островком стабильности, который у него остался. Себастиан с его хоть и наигранным спокойствием, стойкостью. С его нежеланием подчиняться, пусть он и прогибался каждый раз перед королём. Он словно хотел отстоять хоть частичку себя. И у него получалось. Крис понимал, что Стэн держался долго. Только в последнюю их встречу подтвердил его извечное «ты мой». И от этого как-то... не теплело на душе, нет. Было нечему и не на чём теплеть. Просто спокойнее становились. Легче.

Наконец разрешили вставать, и это привнесло немного разнообразия. Крис, неловко переставляя ноги, доходил до окна, на этом силы обычно заканчивались, и он долго отдыхал на стуле, разглядывая в окно текущую, несмотря ни на что, жизнь. Однажды на подоконнике он обнаружил газету, оставленную медсестрой. Выпуск был старый, страницы смялись, некоторые вовсе отсутствовали, но в них и не было нужды. Первая полоса больно резала ножом: «Себастиан Стэн, наследный принц государства Гилбоа, сочетался сегодня браком с Люси Вулфсон. Поздравляем новобрачных». Крис спокойно свернул газету, спокойно убрал её подальше. Никакой привычной ярости, гнева, только тупая боль где-то в районе солнечного сплетения. Он всё-таки сделал это. Отличный шанс получить престол, отец наверняка гордится им. Крис опустил голову на руки. «Себастиан», ― тихо прошептал он, всё сильнее окунаясь в новое для него море. Как бы хотелось иссушить его, но оно огромное, а он один ― маленький, тощенький мальчик, зажатый в угол нависшей тенью отца-деспота.

Когда Криса наконец выписывают, на улице солнечно. Кажется, уже весна. Птицы поют, светит тёплое солнце, но ещё ледяной ветер забирается под толстовку и запускает стадами мурашки по коже. Он не знает, что делать. Куда бежать и чего хотеть. У него есть деньги, немного, но хватит, чтобы начать новую жизнь где-нибудь далеко, очень далеко. Вытравить из себя, залить ядом своё море. Только вот хочет ли Крис это делать? Он разбит, кажется, режется о собственные мысли, и от этого тошно до вопля. Только вот горло тоже в кровь изрезано, и выходит только невнятное бульканье.

Уилсон сказал, что у него есть могила. Нужно, наверное, сходить на неё. Глянуть, как это со стороны выглядит ― мёртвым быть.

Отец сдержал обещание; когда Себастиан и Люси возвращаются из свадебного путешествия (которое, к слову, прошло совсем неплохо: они вели себя, как закадычные друзья, напивались до одури и не вылезали из воды), Сайлас объявляет Себастиана своим преёмником. И всё складывается отлично, только успевай радоваться. Да вот только радости нет. Себастиан с упорством идиота прокручивает сотни километров мыслей о Кристофере Эвансе, о том, как он выглядел, как говорил, как вёл себя, прокручивает раз за разом, будто отчаянно боится забыть. В эти моменты он словно отключается от мира, и даже Люси заметила это его странное поведение, но Себастиан не делится ни с кем. Это его сокровище, его тайна, его лю... Он боится, до дрожи боится этого слова, хотя оно противным жучком вертится на кончике языка. И Себастиан ходит к Крису в гости. Настолько часто, насколько позволяет королевская жизнь. Сидит тихо на могиле или рассказывает, как у него дела. Ему хорошо в эти моменты, и он цепляется за них, не в силах отказаться. Иногда плачет, потому что больно, потому что ничего не вернуть, потому что осознание важного всегда приходит слишком поздно.

В один из тёплых, солнечных весенних дней, когда уже можно выбираться в парк, стелить плед на сочную зелень и наслаждаться пригревающим солнышком, Себастиан снова торчит на могиле Криса, иногда отпивая из бутылки с виски, и снова, как и практически три месяца до этого, говорит с надгробием. Это уже привычка.

― Ты офигенный мудак. ― Глаза режет, и Стэн жестко трёт их кулаками, прогоняя непрошеные слёзы. Хватит, он заебался. ― Чёртов придурок. Ёбаный Эванс! Я скучаю, чёрт тебя подери!

Он слышит, как кто-то останавливается за его спиной, и медленно оборачивается.

Перед ним ― живой и здоровый Крис собственной персоной.

Стэн со страху вырубает его бутылкой, а потом носится вокруг него, пытаясь привести в сознание. Матерится на нескольких языках, но, благо, вспоминает, что в машине есть аптечка и в ней должен быть нашатырь. Пулей мчится туда и медленно, но верно приводит Криса в порядок. Эванс, кряхтя, садится, и Себастиан не ждёт даже, а сразу залепляет ему пощёчину со звонким таким:

― Ублюдок!

Крис тоже в долгу не остаётся:

― Сукин ты сын! Я не для того восставал из мёртвых, чтобы ты меня бутылкой бил! Ну ты и кретин, ни черта не изменился! Башка теперь болит!

― На хуй иди. Или туда, откуда вылез. Что, тебя, мудака, даже в аду не приняли? Лично закопаю, паскуда.

― А кто мне песни тут пел? «Как я без тебя», «я скучаю». И сопли на кулак наматывал? ― Крис почесал макушку. ― Шишка будет.

― Ещё одну поставить могу, ― мрачно шмыгает носом Стэн, усаживаясь на пятки. Он смотрит так обиженно, невинно, выглядит даже как-то трогательно, но подходить к нему опасно: бутылка виски в руке ― всё ещё отличное оружие.

― Ну чего, женился, принцесса? ― Крис плюхается прямо на землю напротив и улыбается. Голос весёлый, задорный, и, кажется, нет больше мерзких ноток ехидности и паскудства.

― Женился. ― Чувство такое, будто камнем придавил.

― Молодожён как-то не особо счастлив, ― замечает Крис и снова чешет макушку: она зудит и пульсарами отдаёт, кажется, во все части тела. ― Слушай, я ж тебе помочь хотел, даже похоронку ведь прислал. Сам сочинял. ― Эванс гордо вскидывает подбородок и в глазах у него смешинки.

Себастиан смотрит на него, как на идиота, а потом вздыхает так грустно, печально даже, с толикой депрессии (и где только научился) и прикладывается к бутылке раз, другой, третий.

― Чтоб рожу твою забыть нахер, ― пьяно кивает он, отвечая на вопросительный взгляд и устраиваясь на холодной земле удобнее.

Крис вытягивает ноги и смотрит на небо.

― Хорошо у вас тут. В аду темно и жарко. ― Он опять смеётся и резко отбирает бутылку, делая огромный глоток.

― Хуярко. Бутылку отдай. ― Себастиан тянется вперёд, пьяно заваливаясь на Эванса. Утыкается ему в живот, хватает за футболку, которая слегка порохом пахнет. Реально что ли в аду был? Пытается выпрямиться. Ни черта не выходит.

― Слушай, да ты набрался. ― Эванс запускает пятерню в мягкие волосы, легко почёсывая кожу головы. ― Пить ты ни хрена не умеешь, Стэн. ― И делает глоток сам. Аккуратно отставляет бутылку в траву, пытается развернуть к себе Стэна.

― На хуй. ― Себастиан всё ещё зол, но под тёплой рукой так комфортно, и никто очень давно его так не трогал.

Хотелось свернуться калачиком и не шевелиться. Потому что ну Крис. Живой. Он же на могилу сутки через двое, как на работу, приезжал. А сейчас вот сидит. Под тёплой рукой. И даже не больно совсем.

Эванс тянется за бутылкой, делая ещё один мощный глоток, чувствуя, как сам немного плывёт. Себастиан плавится под ним, только теперь это не раздражает, теперь от этого тепло в животе. Или это всё от алкоголя?

― Я скучал. ― Язык путается, и Крис заваливается спиной на землю, подминая редкую траву, ударяясь головой о железное ограждение. ― Твою мать!

― Так тебе и надо, ― вредно и сонно говорит Стэн, устраиваясь-таки удобнее.

Интересно, каково Крису видеть собственное надгробие? Плевать, нужно будет просто снести. А этого идиота окружить мягкими стенами. И накормить, наверное.

Эванс тянет его на себя ближе, силища всё та же. Укладывает поверх и нежно ― где подвох? ― поглаживает ладонями, тихонечко постанывая, от боли ли или от удовольствия. Сейчас неважно. Они порядочные идиоты: пьяные, валяются на грязной земле кладбища в обнимку.

― Придурочные, ― тихонечко, шёпотом, в самое ухо говорит Себастиан и окончательно закрывает глаза.

Даже если завтра опять всё начнётся сначала — это их больное и поломанное, он готов. У него ещё есть моральные силы и закал. Он — будущий король, он справится со всем, он уверен.

Крис целует его еле уловимо в висок ― нежнейший выстрел.

― Ты мой.

И Себастиан чувствует себя раненым, но не убитым, и соглашается второй раз. По собственной воле.

― Твой.