Конун конуна дня рождения Фрайнден
Второго июня Панталоне задыхался у Фрайнден. Из-за аллергии. Но решил, что надо навестить девочку.
В доме Жигончес была тишина. Не капала вода, не разговаривали родители. Настолько всё было беззвучно, что мозг Панталоне начал пищать и будто лазером сверлить висок парня.
— Привет.
— Угу...
— Т/И готовит для тебя очень хороший подарок.
— Подарок... Спасибо...
— Ты не рада?
— О? Что ты, я очень рада!... Просто устала очень... очень... Опять мама ругалась... Папа даже слушать не хочет.
— Всё будет хорошо.
— Ты-то хороший парень, Панталоне, ты-то не ври мне.
Панталоне поперхнулся.
— Ты только позаботься о Т/И, хорошо? И поцелуй её, я же видела, как ты смотришь на неё.
— В дождливый день поцелую, иначе ошпарюсь.
— Да... Она — Солнце. Но я так устала...
— Опять намекаешь?
— Могу сказать прямо. Ты уж точно свои мысли не заткнешь после этого.
— Фрайнден.
— Не цыкай на меня!
— Почему ты так хочешь...
— Стать звездой. Назовем это так.
— Как хочешь называй, но сути это не меняет!— пальцы сжались в кулаки, и ногти невольно впивались в ладони.
— Ты так за Т/И боишься? Боишься, что она будет плакать?
— «Хочешь, чтобы я был честным, да? Ладно, я буду!» Да! Я боюсь за неё! Я её люблю и не хочу, чтобы кто-то делал ей больно!
— Я тоже этого не хочу.
— Но именно ты так поступаешь!
— ...
Девочка всхлипнула. А потом заплакала. Навзрыд.
— Я не хочу! Я не хочу! Не хочу оставлять маму с папой, не хочу оставлять Т/И! Не хочу забывать запах сирени! Я не хочу! Я боюсь!
— Ну так прими это чертово лечение!
— Мой желудок не переваривает! Меня сразу вырывает! А если не вырывает, то потом выходит в чистом виде! Я пробовала раскусывать, я пробовала рассасывать! Меня рвет! Они не действуют!
— Фрайнден...
— Доча, что такое?! — в комнату вбежала Луиза. И тут-то же девочка больно улыбнулась.
— Мам, я ноги начала чувствовать. Совсем чуть-чуть! Это я так... от счастья, хех...
— Боже мой! — Луиза прижала руки ко рту и подбежала к девочке. А после они обнялись и Фрайнден плакала матери в плечо, скоро подключился и отец. Только Панталоне стоял рядом и смотрел на этот большой клубок лжи. «Как я, черт побери, буду потом это всё объяснять?»
— Панталоне, ты тоже или сюда!
— А?... — это ребенок его позвал.
Фрайнден прижалась и к нему, обняв невероятно крепко. И тихо, будто это были собственные мысли юноши, прошептала:
— Ты только обещай, что не бросишь её, как это делаю я, хорошо? Я так хочу её обнять, но не хочу, чтобы она знала правду, она увидит её в моих слезах... Спасибо тебе!...
— «От тебя столько проблем! И разгребать их буду я! Как же много я бы тебе сейчас выговорил! Черт, лучше я прямо сейчас унесу тебя к ней, к Т/И! Чтобы ты смотрела ей в глаза, а не я! Я столько ей врал, врал впустую, надеясь, что конец будет хороший, а теперь мне придётся рассказать ей всё! Ты хочешь добить её? Не возлагай на меня таких надежд, будто я всесильный бог! Меня она тоже может начать ненавидеть, "тоже", потому что первой она начнет ненавидеть тебя!»
— Прощай, Панталоне.
— Прощай, Фрайнден.
В этот момент у Панталоне заложило нос, горло проскребло клыками какого-то зверя, а глаза начали опухать. Он подошел к дверному проему двери Фрайнден и взглянул на неё последний раз. Те слова, которые он проговорил в голове можно не озвучивать вслух, девочка прекрасно их знала и знала, то, что Панталоне побоялся наплести у себя в мозгах, чтобы не выйти за рамки приличия и этикета.
— Панталоне, дружище, уходишь?
— Опять аллергия, не знаю что делать!
— Спасибо тебе!
— Не надо, что угодно говорите, но только не благодарите!
— Какой скромный! Милашка! — это уже была Луиза, а не отец.
— Хэй, Панталоне, — Фрайнден, — когда стану звездой, то упрошу небо на ливень.
— Молчи уже.
— Да мы говорили просто, что когда ноги будут в порядке, я стану знаменитым астрологом, как муз-звезда, и найду способ управлять погодой!
— Но астрологи занимаются звездами, разве нет, зайка? — Луиза говорила медовым голосом.
— Так одно другому не мешает!
И вся семья засмеялась во весь голос. Искренне. И обнялись во всю силу. Крепко. Панталоне не знал, как должны выглядеть последние моменты с семьей, и не знал, должен ли он знать. Сейчас он не хотел думать ровно ни о чем. Может именно сейчас он хотел зарыться в документах, в своих банках и баранках. Почему, когда ему было не нужно, то все дела были на поводке, но когда ему так нужно, сейчас вот нужно, всё выходит из-под контроля, когда он видит, как сам, плача навзрыд, будет объяснять человеку, которого единственного смог так сильно полюбить, почему он не спас, не помог, ничего не сделал, чтобы другой человек, которого, возможно, любят больше Панталоне, остался жив! И опять кругом белиберда, в которой только гадай кто разберется!