Мороженое
Было решено искать мороженое в Большом городе, в Маленьком его полно, нужно дойти до улицы „Ароматного пера, что так задорно щекочет нос!". Это Т/И рассказала: в названии правда есть восклицательный знак, а если кто-то будет пытаться сократить имя улицы до более краткого варианта, как часто делают туристы, например, говорят "улица Ароматного пера", то местные жители не поймут, о чем идёт речь, а если и поймут, то сделают замечание серьезным тоном: „Нет, молодые люди, вы обязаны проговаривать все слова",— вот, что узнал Панталоне. Ему нравилось, когда Т/И рассказывала что-нибудь.
Итак, Иприбей. Парень с девушкой сначала дошли до ворот к дому Панталоне, а затем юноша вызвал машину. У ребят ещё был договор: они просто ищут мороженое. Будто это самый обычный город, например, тот же самый Озрабей, а не точка стечения всех денег страны... «Кхм.»
Походка, взгляд, голос Панталоне сразу выделились. Шаги твердые, плечи расправленные, будто он сам обвязан цепями, тащащими банки, оставляя за собой противные царапины в асфальте, а глаза вовсе не замечали людей. Перед ним все ёжились ближе к стенам города, ко входам магазинов, вывесок, давая больше места, чтобы пройти. Т/И это смутило, в самом холодном смысле слова: ни то она так выделялась в озрабейской одежде, ни то о Панталоне все знали, ни то всё сразу. Ему-то было плевать с высокой колокольни, но ей стало зябко.
Панталоне почувствовал ее шаги ближе.
— Что-то не так?— он спросил, даже просто сказал бесцветным, ровным и грубым, как дорога автомагистрали, голосом, звучащем на одной ноте, без интонации.
— Непривычно...
— Что именно?— будто не понимает...
— Ну...
— Ну?
— Повежливее будь.
— Я абсолютно нормально говорю.
— Ты говоришь на высшей степени безразличия!
— Не шуми, тут это не принято...
— Что?..— "О" получилась короткой.
— Здесь все не так гостеприимны как у вас там.
— "Как у вас"?! Ты относишь меня к отдельной группе людей, которую даже не называешь, а говоришь "Как у вас"?! "Мы" не люди что ли? Отдельный подвид низших существ?!
— Не заводись, пожалуйста, всё же в порядке...— Панталоне отвернул голову, якобы читая что-то на рекламных щитах, отнекиваясь от нее.
— А?.. Ты...
— Гляди, вот и ресторан с мороженым. Идём.
— Не отмахивайся от меня!
— Наш договор — искать мороженое и больше ничего, в стране, где я рос, очень ценили договоры. Бай Джу оттуда же.
— "Ценили"? А сейчас? Камины разжигают, когда газетки кончаются?
— Тц!..
Т/И посмотрела на него тем самым взглядом, который означал, как он уже понял, заткнуться. Следующей мишенью стала дверь в ресторан, девушка начала подниматься по ступенькам, что звон её обуви был слышен на весь Глард, ну или Панталоне преувеличивает. Его рука, в перчатке, потянулась к ручке двери, швейцар куда-то делся (он всегда тут был), но в этот момент девушка коброй обхватила пальцами рукоять и потянула, разинув проход так, что петли чуть не вылетели.
Для таких гостей нашелся столик.
— Выбирай вкус, количество, сиропы и так далее, официанты тут не любят ждать.
— Один шарик...— Т/И назвала вкус.
— И всё?
— Аппетит пропал.
— Если что, то я плачу, ты можешь брать сколько хо...
— Аппетит пропал!
— Гм... ладно... Напитки?
— Наш договор — мороженое, ты же так ценишь это.
— Т/И, пожалуйста...
— Просто мороженое! Зови официанта.
— Ладно... «Ну хватит!»
Через минуту, удивленный маленьким заказом, официант уточнил:
— Один шарик...— он назвал то, что выбрала девушка,— и один шарик фисташкового мороженого. Я правильно понял?
— Да.
— Да.
— Как прикажите, господа...
Две креманки, по одному шарику в каждой. То ли гордость, то ли позор.
— Ты испачкалась,— он вытащил с шершавым звуком салфетку из салфетници, «а откуда ещё?»— и хотел потянуть её Т/И.
— Спасибо, что сказал,— она облизнула уголок рта, где было мороженое. Все остальные посетители сделали вид, что не заметили.
Вышли из заведения они меньше, чем через двадцать минут.
По пути к точке, где за ними вернулось бы такси и отвезло обратно, Панталоне рассматривал всевозможные вывески и витрины.
— Хэй, Т/И, посмотри. Новые сумки! Сейчас писк моды в Иприбее! Или платья. Летняя коллекция, только вышла! Ну, Т/И! Поверни голову хотя бы!
— ...
— Так! Стой,— он взял ее за запястье, а она дернула им, пытаясь вырвать, но парень так это не оставит.— Давай я куплю тебе что-нибудь, вообще что угодно, а ты меня простишь, договор, ага? — голос был сдержанным и таким же холодным, будто скатывался с горки после дождя в самую слякоть осенью.— Давай, мне не трудно, ты скажи, я куплю, мы помиримся.
— Не зазнавайся! — Т/И оборачивается и бьет его по щеке. — Я тебе человек, а не безмозглая зверюшка, которую можно приручить ресторанами и побрякушками! А если и пытаешься меня купить, то хотя бы думай! Да зачем мне всё это, если в Озрабее я не смогу носить такое, а для тебя не будет смысла, потому что ты испортишься!
— Носить красивые шмотки для меня? Ты о чем?
— Да о том, что если наряжаться, то для тебя! Но я не хочу, чтобы ты смотрел на как на пустую лампочку, которая просто висит в бриллиантовой люстре, я хочу, чтобы ты получал удовольствие от света!
Её голос дрожит, а колени Панталоне ударяются о землю. Нет, не от бессилия. Он понял, что она та, перед кем нужно стоять на коленях. Она та, перед которым он будет повиноваться беспрекословно.
— Да какая к черту бриллиантовая люстра, да какая к черту лампочка?.. Т/И, ты — моё солнце!
Говоря, он привстал, цепляясь за ее локти, а затем снова стал стекать вниз. Стекать медленно, по её запястьям.
Что тепло, что свет, что просто её присутствие— он любил всё. И пусть внутри будет невыносимая человеку температура, от которой плавится плоть, лучше он сгорит заживо, весь окутанный жаром, пусть на его теле будут ожоги, пусть выжжет глаза, пусть останется только горстка пепла, никчемного пепла! Но пусть это солнце, великое и грандиозное, будет светить и для него, пожалуйста! И готов он, прямо сейчас готов, всегда будет готов быть всеми планетами, которые просят: „Солнце Т/И, можно отныне мы будем вращаться вокруг тебя до конца всего в этом мире?"— а им отвечают: „Конечно, планеты Панталоне, если вам так угодно!"
Домой ехали молча, несмотря друг на друга. Панталоне хотел взглянуть, но не хотел ещё раз её обидеть. Но он и так чувствовал её везде, особенно в себе. И весь плавился. Весь-весь. Растекся по сиденью, растекся в улыбке.
Когда будет дождь— он её поцелует, тогда градус по Цельсию немного спадет под холодной водой, он хотел продержаться подольше.