•Part 12•
...Оголтело орали на свалке коты. Снова затеяли некий спор, намереваясь лишить сна целую округу. Время весеннего буйства давно прошло, как проходят бури и ураганы, оставляя за собой голую пустошь с запахом горькой полыни. Людям не спалось. Было ли дело в луне, или же в необъяснимом волнении, прокатившемся по каждому дому - неизвестно. Было ясно одно - что-то случилось, и август затормозил приближении осени, отсрочив холода еще на некоторое время. Застыла живая дымка, открыв миру белоснежный шар луны. Все вокруг спешило, поддавшись беззвучному зову души, туда, где на старом мосту перебирал звонкие струны маленький музыкант...
° ° °
Пилигрим никогда не слышал ничего вокруг себя. В собственном безмятежном забвении скитался по чужим городам, пугая зазевавшихся гуляк. Это и погубило его однажды, заставив сыграть с судьбой в русскую рулетку. На волоске от жизни - а стоит ли возвращаться назад? Не проще ли рвануть его изо всех сил и отделаться ото всех проблем, найдя свое место среди бесконечной дороги? В конце концов Пилигрим вовсе и не собирается умирать. Он просто окажется где-то еще...*
*(реакция на то, что Пилигрим оказывается в больнице с сильной травмой)
Сал :
- Мне не хочется в это верить... Я всегда говорил ему быть осторожнее!.
Фишер безуспешно пытается взять себя в руки. В конце концов это всего лишь сломанная конечность, не голова, не сердце. Медики знают, что делают и операция пройдет успешно. Но, кто даст гарантию? Где найти всесильного, способного избавить от страшных мыслей, лезущих в голову, словно полчища мерзопакостных насекомых, проедающих черепную коробку? Ужасно. А самое страшное - он и помочь ничем не может, разве что передавать очередную открытку, подписанную от лица каждого второго, живущего в этих замшелых стенах. И ждать. Время - лучшее лекарство от душевных болезней.
Ларри:
- Это потому, что долбаеб ваш Энтони и распиздяй! Нечего сопли на кулак наматывать вы, пессимисты в пятом колене, все с ним будет пучком. Кто сказал? Я сказал, и без комментариев попрошу. Мое мнение авторитетно, если хотите знать.
Джонсон меряет шагами лужайку, заложив руки за спину. Он и сам нервничает похуже некоторых, иначе не тянулся бы за третьей сигаретой, когда как обычно дело редко доходили и до одной. Потому что Ларри и сам кретин. Вернее, кретин, не умеющий словами выразить нужные эмоции. Как иронично-то вышло. Печально даже. В груди становится пусто и горячо, как будто все внутренности вынули и положили рядом, на траву. Ларри поджимает губы. Они нужны ему именно сейчас, а это значит, что слезы-сопли откладываются на потом. Не парься, чел. Через недельку будешь огурцом.
Эш:
- Мамочки! Почему никто не сказал мне об этом раньше, почему?! К нему можно? Я пойду, даже не пытайтесь меня остановить! Я буду сопротивляться, отпустите меня!
Кэмпбелл рвется из рук испуганного медбрата, пытаясь пробраться в палату реанимации. Ей наплевать на все запреты, в том числе и внегласные. Сидеть, сложа руки - невообразимая пытка, одна из самых ужасных, когда-либо существовавших на земле. Особенно, если знаешь, что где-то там, в недалекой больнице борется с болью тот, кому ты нужен больше всего на свете. У которого на целом свете нет никого больше, кроме тебя одного. И все же бунтовать нельзя. Иначе не пустят совсем, закроют за спиной двери и прости-прощай, стучись в окна. Эшли вздыхает и скрепя сердце соглашается, всучив в руки контуженного парня маленькую фигурку мышонка, серого и теплого, нагретого в ладонях расстроенной девушки. Он тоже займет свое место среди своих собратьев - огромного плюшевого волка, самодельного браслета и пяти разномастных открыток. Просыпайся скорее. Мы скучаем по тебе, кексик...
Тодд:
- Нет причин для паники и беспокойства, господа. Давайте успокоимся и начнем здраво мыслить - ребенок находится под контролем медицинских работников. С ним априори ничего не случится. Не думаю, что ваше пустое самобичевание поможет ему выкарабкаться из того состояния, в котором он прибывает на сегодняшний день.
Моррисон безапелляционно складывает руки на груди. В душе он тот еще паникер, хоть внешне пока и держит планку. Он доверяет врачам, поэтому и сам кажется спокойным и другим пытается вернуть душевное равновесие. Их мини собрание на теплой кухне заканчивается. Тодд выпроваживает спонтанных гостей и подходит к раскрытому окну. Вечерний воздух свеж и тих, практически недвижим - он вдыхает его, потому что это единственное, что кажется правильным и нужным. Тодд бессилен. Тодд просто хочет спать.
Мы верим в тебя, Энтони.
Трэвис:
- А мне какое дело? Ну грохнулся, не смертельно же. В следующий раз головой думать будет! И нехер так на меня смотреть, кусок идиота. Иди, куда шел.
Как мало иногда значат слова, сказанные сгоряча, невпопад. Особенно если глубоко в душе все естество противится им, этим ужасным словам, пропитанным ложью от первого до последнего звука. И Трэвис даже под прицелом пистолета не признается, что шептал в тот злополучный тихий вечер у икон. Не признается... И не надо. Есть вещи, о которых мы молчим до конца. Неумело молимся невнятному образу, сжимаясь от стыда и страха в маленький комочек, настолько тщедушный, что с высоты звездного неба его трудно различить. И надеемся, что все же оказались услышанными. Мы нисколько не могущественны. Возможно, нам просто стоит научиться просить о помощи.
Лиза:
- Господи... Это моя вина, я не уследила за ним!. Ох, Возможно ему что-то понадобится? Лекарства, фрукты? Ну скажите, скажите мне, что все будет в порядке!
Мелькают белые халаты-призраки. Запах хлорки и спирта. Жужжат подвешенные к потолку колючие белые лампы. Больница - ее дом, ставший за эту неделю островком надежды на непонятное что-то. Джонсон не появляется на работе. Грязный пол и пустынно-тихая кухня. Никто не радуется новому рецепту, не ругает шутливо заросшего, словно леший, непутевого сына. Никто и нигде. Только ночь и когтистые ветви в окно. Ожидание, что однажды взрывом осколков оборвется, и буйство красок ворвется в открытые двери под натиском долгожданного "очнулся".
Мой мальчик, я скоро увижу тебя...
Генри:
- Лиза, тебе нужно хотя бы поесть. Сидеть здесь и ждать у моря погоды бессмысленно. Я не позволю тебе довести себя до истощения. Как только он очнется, тебе непременно сообщат, а пока, самое лучшее, что мы можем сделать - так это пойти домой.
Фишер старший аккуратно приобнимает хрупкие плечи женщины. Игра в прятки, игра в сны - она затянулась, перешагнув опасный рубеж. Они все - ее игроки и лишь выполняют заданные по сценарию роли, не смея сделать и шагу в сторону. А правила меняются день ото дня, становясь все сложнее. Он прекрасно понимает, что однажды рискует потеряться точно так же, как уже потерялись множество его предшественников. Впрочем... Быть может, у них все же получится смухлевать вновь. Неокрепший сказочный мирок стремительно рушится, оставшись без власти своего хозяина. Генри вздыхает и с досадой бросает на больничный пол блестящий флайер. Они выиграют. Обязаны выиграть.
Держись, парень. Что бы не случилось, держись крепче и помни: обмануть себя можешь лишь ты сам.
Сиджей:
- Все в порядке. Я не нервничаю, клянусь, просто размышляю. Азария, прошу, перестань контролировать меня, словно малого ребенка! Ей богу, будто под машину попал я, а не он.
С ним и правда все в порядке. Все под контролем, не о чем волноваться, он всего лишь сходит с ума долгими синими вечерами, крепко сцепив зубы, чтобы не стонать от отчаяния. Некогда шумная комната стала невыносимо тихой, сдавив голову удушливыми тесками. Сиджей обмякает в кресле, хрипло крича в пространство бежевой стены. Неужели человек может выдержать в сознании столько боли? Пальцы судорожно хватаются за колеса и тут же отпускают их вновь, безвольно скользя вниз. Сердце стучит через раз. Перед глазами мелькают образы и картинки, цветные круги, в пятнах которых он видит очертания лиц. Тусклый отблеск улыбки на чужих губах. Сиджей тянется, тянется к полуразмытой фигуре, застыв в ожидании. Мираж. Жестокий отказ окончательно добивает рыдающую в агонии душу. Слишком больно. Сиджей забывается, провалившись в лихорадочный мир обрывистой дремы, где на коже оживают робкие призраки чужих прикосновений.
Прошу, не забирай у меня все это. Не уноси тот светлый шумный мир, подаренный тобой. Хочу вновь заглянуть в твои глаза, увидеть улыбку, потрогать волосы, ощутить, насколько ты реален. Позволь мне побыть счастливым еще немного, малыш...