Холодный пепел Универсама | Турбо

Зима в Канаде была другой — она не пахла казанским углем или московским смогом, она пахла чистотой и бесконечным одиночеством северных лесов. Наш дом в Квебеке стоял на отшибе, среди сосен, которые в метель превращались в белых великанов. Мы с Валерой прожили здесь пять лет под именами Виктора и Елены Дюбуа. Вадим уже вовсю болтал на французском, гонял на коньках по замерзшему озеру и, слава богу, понятия не имел, что его отец когда-то был «королем асфальта».
Но Валера... Валера никогда не снимал невидимый бронежилет. Даже здесь, когда он колол дрова на заднем дворе, он стоял так, чтобы видеть дорогу. Даже в постели, когда его руки нежно блуждали по моему телу, он вздрагивал от каждого шороха снаружи. Тюрьма и «Универсам» не уходят из человека, они просто засыпают, как старые раны перед непогодой.
В тот вечер я готовила ужин, когда Валера вошел в дом с почтой. Его лицо было бледнее обычного. Он молча положил на стол пожелтевшую фотографию, которую достал из конверта без обратного адреса. На снимке был запечатлен наш старый казанский двор, та самая «коробка», и на ней, прямо в центре, лежал свежий венок с надписью на ленте: «Турбо. Ждем дома».
Мои пальцы задрожали, и нож соскользнул, порезав ладонь. Кровь капнула на кафельный пол — ярко-красная на белом, как напоминание о том, что от судьбы не убежать даже за океан.
— Это не Свешников, — хрипло сказал Валера, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. — И не Хафизы. Это кто-то из своих. Кто-то, кто выжил в мясорубке девяностых и теперь считает, что я должен ответить за то, что ушел. За то, что выжил, когда остальные сгнили.
— Валера, мы не можем снова бежать, — я подошла к нему, зажимая рану на руке. — Вадиму восемь лет. Он здесь дома.
Он резко обернулся и притянул меня к себе. В его глазах я увидела то, чего не видела много лет — дикую, необузданную ярость, смешанную с отчаянием. Он сорвал с меня кухонный фартук, его руки, грубые и пахнущие хвоей, впились в мои плечи.
— Я не дам им коснуться тебя, Лена. Слышишь? Даже если мне придется сжечь этот лес дотла.
Он повалил меня прямо на кухонный стол, расшвыривая посуду. В этом акте близости не было нежности, была только первобытная потребность доказать жизни, что мы еще здесь, что мы еще владеем своей плотью. Его поцелуи были жесткими, он кусал мои губы, заставляя меня чувствовать вкус собственной крови. Я отвечала ему с той же силой, впиваясь ногтями в его спину, оставляя следы на старых шрамах. Мы занимались любовью под звуки начинающейся метели, и каждый его толчок был как удар молота, вбивающего сваи в наше шаткое будущее.
Через три дня тишина в лесу взорвалась.
Я была в городе, забирала Вадима из школы, когда увидела черную машину, стоящую на обочине. Сердце пропустило удар — номера были местными, но тонировка была слишком густой, а люди внутри сидели слишком неподвижно.
— Мама, почему мы едем так быстро? — спросил Вадим, вжимаясь в сиденье.
— Просто папа просил не опаздывать к обеду, милый.
Я летела по лесной дороге, выжимая из нашего старого пикапа всё возможное. Когда мы подъехали к дому, я увидела, что дверь сорвана с петель. Внутри было тихо — той самой страшной тишиной, которая бывает только на месте преступления.
— Вадим, сиди в машине! Не выходи, что бы ни случилось!
Я выхватила из бардачка пистолет — Валера настоял, чтобы он всегда был там — и ворвалась в дом. На полу в гостиной лежали двое. Чужаки. Крепкие парни в тактической одежде. Оба были мертвы — Валера сработал чисто, без единого выстрела, только нож и его страшные руки.
Я нашла его в мастерской. Он сидел на полу, прислонившись к верстаку, и зажимал рану в животе. Весь пол был залит кровью.
— Увози Вадима... — прохрипел он, когда я упала перед ним на колени. — Это был «предупредительный». Они придут ночью... всей толпой.
— Кто они, Валера?!
— Остатки «Адидасовских»... Те, кто поднялся на нефти. Им не нужны деньги, Лена. Им нужна легенда. Им нужно убить Турбо на глазах у всех, чтобы доказать, что старые правила больше не действуют.
Я лихорадочно искала аптечку, слезы застилали глаза.
— Ты не умрешь здесь! Не на этом грязном полу!
Я зашила его сама. Мои руки, когда-то игравшие сложнейшие пассажи скрипичных концертов, теперь уверенно держали иглу с леской. Валера стонал, кусая кусок кожи, его лицо было серым, но взгляд оставался ясным. Когда я закончила, он взял мою руку и поцеловал ладонь, испачканную в его крови.
— Ты моя самая лучшая отличница, — прошептал он. — А теперь слушай. Мы не побежим. Мы сделаем то, что умеем лучше всего. Мы устроим им «Универсам» посреди Квебека.
Ночь опустилась на лес, тяжелая и черная. Мы заминировали подходы к дому — Валера знал толк во взрывчатке еще с армейских времен. Вадима мы спрятали в глубоком погребе под сараем, завалив вход старым сеном.
— Если со мной что-то случится, — Валера проверял патроны в автомате, — бери Вадима и уходи через болото. Там за сопкой стоит лодка. Ты справишься.
— Мы справимся, — я вскинула свой карабин.
Они пришли в три часа ночи. Без фар, без шума, как тени. Но лес — это наш дом. Когда первая растяжка сработала у ручья, ночную тишину разорвал оглушительный взрыв. Огненный столб осветил верхушки сосен, и мы увидели их — около десяти человек, вооруженных до зубов.
Начался настоящий ад. Звуки выстрелов рикошетили от деревьев. Валера двигался по двору как призрак, нанося удары из темноты. Я вела огонь с чердака, снимая тех, кто пытался подойти к крыльцу. Это была не просто перестрелка — это была агония прошлого, которое отказывалось умирать.
Один из нападавших прорвался в дом. Я услышала шаги на лестнице. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди. Дверь на чердак распахнулась, и я увидела лицо — молодое, дерзкое, с холодными глазами. Он вскинул ствол, но мой палец оказался быстрее. Пуля вошла ему точно между глаз. Он рухнул, пачкая мои ноты своей кровью.
Я выскочила на балкон и увидела Валеру. Он стоял в центре двора, окруженный тремя врагами. Его автомат заклинило, и он отбросил его в сторону, доставая кастет.
— Ну что, щенки! — его голос гремел на весь лес. — Хотели Турбо?! Получайте!
Это была страшная картина. Валера в свои сорок пять бился так, будто ему снова восемнадцать и за спиной весь «Универсам». Он ломал кости, крушил черепа, игнорируя боль от ранений. Я видела, как пуля задела его плечо, но он даже не вздрогнул.
Когда последний из нападавших упал в снег, Валера остался стоять один в круге света от горящей машины. Он тяжело дышал, его лицо было залито кровью, одежда превратилась в лохмотья.
— Всё... — выдохнул он, глядя на меня вверх.
Но в этот момент из леса раздался одинокий выстрел. Снайпер.
Валера дернулся и начал медленно оседать на колени. Я закричала так, что сорвала голос, и начала поливать лес свинцом, пока магазин не опустел. Где-то там, в темноте, я услышала крик — я зацепила его.
Я бросилась вниз, во двор. Валера лежал на спине, глядя в звездное небо Квебека. Пуля попала в грудь, чуть выше сердца.
— Лена... — его голос был совсем тихим. — Посмотри... звезды здесь такие же, как над Казанью в восемьдесят девятом... помнишь?
— Молчи! Молчи, Валера! Пожалуйста!
Я прижала его голову к своей груди, качаясь взад-вперед. Снег вокруг нас становился алым.
Через два часа приехала местная полиция и скорая. Мы чудом выжили. Валера провел в коме две недели. Всё это время я сидела у его кровати, не выпуская его руку. Я играла ему на скрипке прямо в палате — медленные, тягучие мелодии, которые должны были вытянуть его из той тьмы, в которую он уходил.
Когда он открыл глаза, первое, что он увидел — это мой кулон в виде серебряного сердечка, который я повесила на капельницу.
— Ты... ты не ушла, — прохрипел он.
— Никогда, Турбо. Никогда.