Холодный пепел Универсама | Турбо

Боль не пришла сразу. Сначала было лишь оглушительное онемение, будто плечо залили расплавленным свинцом, который мгновенно застыл, сковав всё тело. Сознание работало странными рывками: я видела всполохи рыжего пламени на фоне иссиня-черного неба, чувствовала рывки и удары ботинок Валеры по бетонной крошке и слышала его сбитое, хриплое дыхание прямо над моим ухом.
— Дыши, малая, только дыши, слышишь? — его голос срывался на крик, перекрывая вой приближающихся сирен. — Если ты сейчас глаза закроешь, я этот город на куски порву, клянусь!
Он бежал, не разбирая дороги, через лабиринты ржавых труб и бетонных блоков. Кровь из моей раны уже пропитала его куртку, смешиваясь с его собственной, еще свежей после избиения на коробке. Мы были единым целым — комком из боли, грязи и отчаяния.
Мир окончательно провалился в темноту, когда он запрыгнул в какую-то машину. Послышался визг шин, запах паленой резины, а потом — резкий запах спирта и лекарств.
Я очнулась в полумраке. Первое, что я почувствовала — невыносимую, пульсирующую жажду и тяжесть в левой руке. Я попыталась пошевелиться, но суставы будто заржавели.
— Лежи, — коротко бросил голос из темноты.
Турбо сидел в кресле у кровати. Это была какая-то подпольная клиника или просто чья-то квартира, переоборудованная под операционную. В воздухе стоял тяжелый дух хлорки и застоявшейся крови. Валера выглядел ужасно: бинты на его лице потемнели, под глазами залегли угольные тени, а руки... руки всё еще были в бурых пятнах.
Он подошел к кровати, и я увидела, что его трясет. Это не был холод. Это был посттравматический откат человека, который только что заглянул в бездну и чуть не столкнул туда того, кто ему дороже жизни.
— Пуля прошла навылет, — он сел на край кровати, осторожно касаясь моей здоровой руки. — Кость задело, но жить будешь. Хирург сказал, скрипку придется отложить на пару месяцев.
— К черту скрипку, — прохрипела я, облизывая сухие, потрескавшиеся губы. — Кащей?
— Сдох, — Валера произнес это с таким безразличием, будто говорил о погоде. — Или сдохнет в реанимации. Мне плевать. «Универсам» теперь под Зимой и мной. Тех, кто был за Кащея, «отшили» так, что они до конца жизни заикаться будут.
Он замолчал, глядя на меня тяжелым, немигающим взглядом. В нем боролись два чувства: безграничная любовь и такая же безграничная ненависть к самому себе за то, что он допустил это.
— Зачем ты полезла под пулю, отличница? — вдруг спросил он, и в его голосе прорезалась опасная нота. — Ты хоть понимаешь, что если бы Хафиз взял чуть левее, я бы сейчас не здесь сидел, а твой гроб заколачивал?
— Я не могла иначе, Валера. Ты бы умер.
Он резко подался вперед, нависая надо мной. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я видела каждую пору, каждый свежий рубец. Он схватил меня за подбородок, не больно, но властно, заставляя смотреть прямо в его безумные глаза.
— Ты не понимаешь... Ты ни черта не понимаешь, — прошептал он, и его дыхание опалило мои губы. — Ты для меня — всё. Единственное чистое место в этой помойке. Если тебя не станет, я превращусь в зверя, которого никто не остановит. Ты — мой тормоз. Моя совесть. Моя жизнь.
Его губы накрыли мои. Это был вкус боли, антисептиков и дикого, необузданного желания. Он целовал меня так, будто пытался вдохнуть в меня свою силу, свою ярость. Его рука скользнула под простыню, оглаживая мой бок, обжигая кожу своим жаром. Даже раненая, я чувствовала, как внутри всё завязывается в тугой узел.
Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Его ладонь легла на мою грудь, прямо над сердцем.
— Твоя кровь теперь на моих руках, Лена. И я клянусь: за каждую твою каплю я заставлю этот город платить золотом.
Прошла неделя. Мы скрывались в старом доме на окраине города. Это было время странного, болезненного затишья. Днем Валера уезжал на «разборки» — теперь он строил новую империю на обломках власти Кащея. Он возвращался поздно, пахнущий порохом, бензином и чужим страхом.
Но ночи... ночи принадлежали только нам.
В один из таких вечеров, когда метель билась в окна, а в печке трещали дрова, Валера вошел в комнату с бутылкой коньяка. Он был молчалив и мрачен. Сбросив куртку, он сел на пол у моих ног, прислонившись головой к моим коленям.
— Хафиза нашли, — тихо сказал он. — Он прятался у матери в пригороде.
Я замерла, поглаживая его жесткие волосы.
— И что?
— Я не стал его убивать сразу, — Валера поднял голову, и в его глазах блеснул холодный огонь. — Я сделал так, чтобы он каждое утро проклинал тот день, когда взял в руки обрез. Он больше никогда не сможет ходить. И никогда не сможет нажать на курок.
Он сделал глоток прямо из горла и посмотрел на меня.
— Тебе страшно со мной, отличница? Скажи правду. Ты ведь видишь, во что я превращаюсь.
Я спустилась с кровати к нему на пол, игнорируя тянущую боль в плече. Я обняла его со спины, прижимаясь щекой к его мощной, покрытой шрамами спине.
— Мне страшно за тебя, Валера. Не из-за того, что ты делаешь с другими. А из-за того, что ты делаешь со своей душой.
Он резко развернулся, подминая меня под себя на ковре перед камином. Его руки сорвали с меня тонкую ночную сорочку, обнажая бинты на плече и бледную кожу. Его взгляд стал темным, почти черным от вожделения.
— Моя душа сгорела на той нефтебазе, — прохрипел он, покрывая поцелуями мою шею, спускаясь ниже, к груди. — Осталась только плоть. И эта плоть хочет тебя так, что я готов выть на луну.
Его ласки были грубыми, но в этой грубости было столько отчаянной нежности, что я задыхалась. Он входил в меня медленно, глядя мне прямо в глаза, будто проверяя, смогу ли я вынести его целиком — со всей его тьмой и его болью. Я впилась ногтями в его плечи, заглушая крик поцелуем. Это была не эротика из книжек. Это был акт войны. Акт обладания.
Мы двигались в унисон с треском поленьев, в тени и свете пламени. Каждое движение отзывалось болью в моем плече, но эта боль только обостряла наслаждение, делая его реальным, осязаемым. В этот момент не было Казани, не было группировок, не было Кащея. Были только мы — два изломанных существа, пытающихся найти свет в самом сердце тьмы.
Когда всё закончилось, он долго лежал, прижимая меня к себе, укрывая своим телом от сквозняков.
— Завтра мы едем в Москву, — вдруг сказал он. — Я нашел людей. Тебе сделают операцию у лучших хирургов. А потом... потом я вернусь и закончу дела здесь.
— Ты не вернешься, Валера, — я посмотрела на него со слезами на глазах. — Если ты вернешься, они тебя не отпустят. Асфальт не отпускает тех, кто пролил на него столько крови.
Он ничего не ответил. Он просто крепче сжал меня в объятиях, и я почувствовала, как на мою ключицу упала одинокая, горячая капля. Мой железный Турбо плакал. Впервые и в последний раз.
Резкий поворот сюжета ждал нас на вокзале. Я еще не знала, что Марат уже сдал наши билеты милиции, чтобы спасти Валеру от верной гибели в разборках. И что наш побег обернется новой трагедией, которая разделит нас на долгие десять лет.

___________________________
Ну что, сюжет закручивается так, что мама не горюй. 🌪️ Нефтебаза была только цветочками, теперь начинается настоящая игра на выживание. Как вам Валера в этой главе? Не слишком ли он перегибает с местью? И Марат... вот уж от кого не ждали подставы, да? Хотя, может, он реально хочет как лучше?
Пишите, что думаете про их «побег». Реально ли уехать из Казани 80-х и просто забыть всё? Жду ваши мысли. 👇🔥