Роковая судьба: вопреки всему

Спустя четыре дня Джокер спал так крепко, будто пытался добрать все те часы, которых ему не хватало в последние недели. Сон был тяжёлым, без сновидений — скорее забытье, в котором не нужно ни оправдываться, ни принимать решений. Разбудил его настойчивый звонок в дверь. Джокер, чертыхаясь, накинул футболку, прошлёпал босиком по холодному полу и распахнул дверь. На пороге стоял курьер — вежливый, равнодушный, будто ему каждый день приходится будить людей посреди утра. Джокер расписался, взял конверт, закрыл дверь и только потом посмотрел на него. Обычный, ничем не примечательный, с аккуратным почерком и печатью курьерской службы. Он покрутил его в руках, будто пытаясь угадать, что внутри, потом хмыкнул: «Опять какие–то счета или угрозы». Сел за стол, разорвал конверт. Внутри оказалось письмо — на хорошей плотной бумаге, не принтер, а именно от руки, размашистым, но аккуратным почерком. И сначала Джокер даже рассмеялся. Потому что там говорилось про наследство: некая Маргарита Борисовна Вольская, подруга детства его умершей мамы, живущая в Аргентине, хотела оставить ему два миллиона долларов, дом и ферму. «Аттракцион невиданной щедрости» — пробормотал он, всё ещё усмехаясь. Но потом пальцы сами собой вытащили из конверта ещё один листок — и улыбка сползла с лица. Это была его детская фотография. Её не было ни в семейных альбомах, ни в телефоне, ни где–либо ещё. И вот теперь эта фотография лежала перед ним. И от этого смеха не осталось совсем. Он тут же позвонил Сквирскому адвокату Ворона

–Ну? — Джокер не верил ни единому слову в этом письме. Он вообще не привык верить в добрые сюрпризы
–Подожди — спокойно сказал Сквирский, будто каждый день разбирал подобные загадки

Они встретились у ограды реки — в центре города, где шум машин смешивался с плеском воды, и казалось, что здесь можно говорить о чём угодно, и никто не подслушает. Джокер протянул ему письмо, Сквирский вчитался, не торопясь, будто каждое слово могло его укусить

–Да подстава очевидно же — снова буркнул Джокер, не в силах сидеть спокойно
–Как посмотреть — пожал плечами Сквирский. –То есть получается, что некая Маргарита Борисовна Вольская, живущая в Аргентине, хочет оставить тебе в наследство два миллиона долларов
–Да получается так — кивнул Джокер. –Плюс дом, плюс ферма. Там же, в Аргентине. Прям аттракцион невиданной щедрости
–Я бы подумал почему этот аттракцион предполагается именно тебе — явно все не просто так и это понимал Сквирский
–Пишет, что подруга детства моей мамы, меня помнит ещё пацаном. Говорит, что тяжело больна, ей одиноко
–И хочет сделать под конец жизни сделать хорошее дело — усмехнулся Сквирский
–Все верно
–Пойдем — кивнул ему Сквирский, и они медленно пошли вдоль ограды, туда, где река делала плавный поворот, а город становился тише. –Когда она прилетает?
–Сегодня. Завтра хочет встретиться. Остановится где–то на берегу залива. Не любит шум, суету, вот это всё
–Понятно. Встретится можно, главное не подписывай ничего
–Понятное дело — и сам понимал Джокер не дурак. –Но вот только откуда у неё мои детские фотки?
–Всякое бывает — спокойно ответил Сквирский, но в его голосе не было уверенности. –Давай так. Попроси у неё все документы на недвижимость все что есть. Я проверь. Если что тебе позвоню. Не волнуйся обманывать мы тебя не дадим

Джокер кивнул, и в этом кивке было не столько облегчение, сколько привычная собранность человека, который знает: если пахнет деньгами, всегда пахнет и ловушкой. Катя же была на работе и на совещании явно Завьялов был недоволен

–Значит задержанные молчат. Экспертиза не готова. А вы что? — он обвёл взглядом отдел, и тишина в ответ звучала громче любого крика. –Значит, так. Берите Лютого и везите его на кораблик. Пусть покажет, на что он там оцарапался. Если Лютый не врёт, то мы теряем время! И идём по ложному следу. А других версий у нас, так понимаю, нет?

Все молчали. Катя видела, как ребята переглядываются: не от лени, а от того, что зацепок почти не было, а каждая новая версия казалась притянутой за уши. Но молчать она не могла

–Вообще то есть — твёрдо сказала Катя, и все повернулись к ней

Завьялов прищурился, будто пытался угадать, не издевается ли она:

–Ну раз есть, то чего не говоришь? Говори
–Мартвинов задолжал, крупную сумму Калыме — чётко произнесла Катя, будто выкладывала на стол не слова, а улики. –Он даже расписку на квартиру написал

В кабинете стало тише. Даже Завьялов будто чуть расслабил плечи — не от облегчения, а от того, что наконец–то появилась хоть какая–то логика

–Ну вот хоть что то — выдохнул он. –Езжайте к Калыме в офис и визите его сюда
–В офисе Калымы нет — выдала Марина. –Я знаю где он находится

Калыма была в одном центре отдыхая там с Мишель, и тогда его задержали

***

Утро Джокера началось с того, чего он меньше всего хотел — с встречи. Он стоял у входа в небольшой отель на берегу залива, где Маргарита Борисовна Вольская сняла номер с видом на воду. Место было тихим, почти безлюдным — как она и просила. И от этой тишины становилось только тревожнее. Встреча была все же спокойной, но доверяя женщина у него не вызывала. После он позвонил Сквирскому но тот был занят сказав «Ворон в больнице» . Внутри всё мгновенно вскипело. Не от страха, а от обиды: как можно было не сказать? Как можно было позволить ему тратить время на какие–то встречи, когда человек, который столько для него сделал, лежит в палате, и никто даже не позвонил? Он сразу же отправился к нему и уже шел по коридору больницы. У палаты он столкнулся со Шрамом. Тот стоял, прислонившись к стене, будто охранял не дверь, а саму тишину вокруг

–Чё не позвонил? — буркнул Джокер, глядя на Шрама

Джокер был мрачнее тучи

–Да замотался. Сам понимаешь
–Да, не понимаю — отрезал Джокер

Времени не было и уже он шагнул в палату, и врач, который как раз выходил, тихо, но твёрдо бросил:

–Ему нельзя нервничать

У кровати Ворона стояли Василиса и Лёня. Они обернулись, когда Джокер вошёл

–Всем привет — голос у Джокера прозвучал глухо, будто слова давались с трудом. Он не мог сказать, что рад их видеть. Явно они не было его семьей
–Привет — отозвался только Ворон. Остальные будто боялись нарушить хрупкое равновесие

Лёня явно не ожидал увидеть Джокера. В его взгляде мелькнуло что–то вроде вины, смешанной с облегчением

–Можете оставить нас пожалуйста — попросил Джокер, не глядя ни на кого, будто обращался к воздуху

Они вышли, но перед тем, как скрыться за дверью, Лёня остановился, посмотрел на Джокера и тихо сказал:

–Прости, я... хотел тебе позвонить
–И чё не позвонил? — голос Джокера прозвучал резче, чем он хотел. Их отношения были натянутыми, как перетянутая струна — ещё чуть–чуть, и лопнет. –Ладно проехали

После и сам Лёня вышел из палаты. Джокер присел на стул у кровати. Ворон смотрел на него спокойно, будто знал, что сейчас начнётся не обычный разговор

–Ты как?
–Нормально
–Может что то надо?
–Да, нет. У меня все есть — Ворон чуть улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла
–Я спросить кое что хотел — Джокер сжал в пальцах телефон, будто он мог удержать в себе все невысказанные вопросы. –У моей мамы была подруга детства — Маргарита Вольская? Сейчас она ещё в Аргентине живёт

Ворон чуть нахмурился, будто пытался вытащить из памяти старое, давно спрятанное слово

–На сколько я знаю у Светы —  он запнулся, подбирая слова. –Самая близкая подруга была моя жена Настя
–Может расскажешь что произошло двадцать пять лет назад? — Джокер смотрел прямо, без увёрток
–Двадцать пять лет назад — Ворон помолчал, будто каждое слово приходилось доставать из глубины, где оно лежало под слоем боли. –Настя погибла вместе с твоими родителями. Саш, я не хочу говорить об этом
–А правду можно сказать? — Джокера всю жизнь мучила эта история ведь он ничего не знал и столько вопросов было
–А тебе не говорили что меня нельзя волновать? — попытался отшутиться Ворон, но в голосе не было веселья
–Ладно — Джокер не хотел давить, но и уйти без ответа он уже не мог. –Посмотри пожалуйста фотографию. Может узнаешь — это Маргарита Вольская. И мне что то подсказывает что здесь что то, не так

Он протянул телефон. Секунду смотрел, потом ещё одну. И вдруг его взгляд изменился — не от удивления, а от чего–то гораздо более глубокого. Он резко сел на кровати, будто земля ушла из–под него, и даже поморщился от боли в груди, но не лёг обратно

–Долгий разговор — хрипло сказал он. –Пойдем прогуляемся

Они вышли на улицу больницы — холодный воздух ударил в лицо, будто хотел отрезвить, но Джокеру было не до этого. Он стоял, чуть покачиваясь, хотя и старался держаться ровно, и смотрел на Ворона

–И где остановилась эта Маргарита?
–Санаторий приз — ответил Джокер
–Отвези меня туда — тон у Ворона был не лучший — жёсткий, без намёка на просьбу
–Ты уверен? Врач сказал
–Мне плевать что сказал врач — Ворон оборвал его, не давая договорить. В этом «плевать» не было бравады — только отчаяние человека, который знает: если он сейчас не сделает этот шаг, он потеряет чт–-то главное. –Сделай пожалуйста что прошу я. Может эта самая главная встреча в моей жизни, в твоей тоже

Джокер не стал спорить. Молча кивнул, открыл дверь машины, и сели оба внутрь. Уже по дороге Ворон заговорил — не сразу, подбирая слова, словно боялся, что они лягут слишком тяжёлым грузом

–Мы дружили семьями. Твои родители — Костя со Светой — и мы с Настей. Батька у тебя был мужик классный — произнёс он тихо, будто возвращаясь в прошлое. –И друг хороший, и партнер. Похитители запросили десять миллионов долларов, Костя повез выкуп и не вернулся. Пропал. Завели дело, а через три дня на берегу залива нашли два трупа: Кости и Насти. Удар ножом: один в печень, другой в сердце

Джокер слушал, не перебивая, только пальцы сжимались в кулаки, а потом снова разжимались

–Делом тогда занимался Завьялов Роман Евгеньевич, ещё лейтенантом был. Тогда мы с ним и познакомились
–А моя мать? — спросил Джокер, и в этом вопросе не было надежды — только готовность услышать самое худшее
–Свету так и не нашли — выдохнул Ворон, глядя прямо на дорогу
–Понятно — коротко бросил Джокер. В груди всё сжалось, но он не позволил себе сорваться. –То есть ты думаешь, что Вольская — это моя мама. Только с документами на другое имя
–Да Сань. Пластику она, конечно, сделала хорошую, но я думаю, что это она

И в салоне повисла тишина — тяжёлая, густая, в которой не было места ни утешениям, ни пустым словам. Только дорога, фары, разрезающие темноту, и правда, которая теперь не давала ни дышать, ни забыть. полиция уже вышла на след Маргариты. В это же время в санатории «Приз» сейчас было тихо, слишком тихо — потому что там уже были люди Завьялова. Что они знали: Маргарита в сговоре с убийцей. И что тот самый убийца, который сейчас прикрывался её именем и её связями, когда–то, двадцать пять лет назад, сделал ту самую кровавую работу: убил Настю — жену Ворона — и Свету — мать Джокера. Только Свету так и не нашли: может, потому, что она была не жертвой, а частью плана. Или потому, что её смерть разыграли иначе. Они ворвались в комнату Маргариты так, будто сама тишина здесь была преступлением. Маргарита сжалась в углу, прикрывая голову руками, и в её глазах читался первобытный ужас: она была на волосок от пули, на миллиметр от того, чтобы стать ещё одной жертвой в этой долгой, грязной истории. Того схватили уводя и уже Катя с Арина сели рядом с ней. И тут, почти беззвучно, в комнату зашли Джокер и Ворон. Их появление было не эффектным, не театральным — оно было тяжёлым, как шаг сквозь бетон

–Веня... Веня прости меня пожалуйста за Настю — выдохнула женщина, и маска, которую она носила столько лет, наконец рассыпалась. Она больше не притворялась, не пряталась за именем Маргариты. Теперь перед ними стояла Света — сломленная, дрожащая, с глазами, полными слёз

Сложно было сказать, кому сейчас было больнее: Ворону, который двадцать пять лет носил в груди дыру от потери Насти, или Джокеру, который только что понял, что его мать — причина всех этих смертей, в том числе и гибели его отца

–Зачем ты это сделала, Свет? — голос Ворона звучал непривычно тихо, будто он боялся, что если скажет громче, то сорвётся на крик, который уже не остановить. –Только из–за денег?

Катя с Ариной замерли, прижавшись друг к другу. Смотреть на эту сцену было невыносимо: чудовищность того, что натворила эта женщина, давила на грудь, мешала дышать

–Вениамин Сергеевич — вдруг тихо, но твёрдо произнесла Катя, будто пыталась хоть немного смягчить этот удар. –У неё сердце...
–Ничего. Ничего — задыхаясь, прохрипела Света, не глядя на Катю, а только на Ворона, словно он один имел право судить её. –Он имеет права знать. Просто Настя оказалась не в том месте, и не в то время
–Ты убила отца? — Джокер смотрел на неё, и в его глазах смешивались боль и ненависть — такое жгучее, острое чувство, от которого становилось холодно. Голос его сделался стальным, будто он сам выковал его из своей боли
–Джокер не сейчас — попыталась вмешаться Арина, стараясь удержать ситуацию, пока всё окончательно не рухнуло
–А когда?! — он резко поднял на неё глаза, и в этом взгляде было столько отчаяния, что Арина невольно отступила на полшага. –Отвечай
–Сыночек — снова заплакала Света, протягивая к нему руку, но не решаясь коснуться. –Прости меня пожалуйста. Прости если сможешь

Джокер застыл, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь. Он слушал, но не слышал оправданий. Ему нужна была только одна правда — и он её получил

–Значит, да — произнёс он, словно подводя черту, и голос его стал пустым, безжизненным. –Моя мать погибла в автокатастрофе. Так и останется — как сразу же он ушел женщина плакала

Он резко развернулся и вышел, не оглядываясь, будто если посмотрит ещё хоть раз, то уже не сможет уйти. Катя, не раздумывая, сорвалась за ним. Никто не пытался её остановить: все понимали, что сейчас Джокеру нельзя оставаться одному. В комнате повисла тишина, тяжёлая, давящая. Ворон смотрел на Свету, и в его взгляде не было ни злости, ни жалости — только бесконечная усталость человека, который наконец увидел лицо своего врага

–Правду узнали. Легче не стало — тихо, с болью в груди, произнёс он, будто эти слова были не для неё, а для самого себя

Катя бежала по коридору, не замечая ничего вокруг — ни тусклых ламп под потолком, ни скрипа старых половиц, ни чьих–то голосов, доносившихся издалека. Она видела только его спину — прямую, будто натянутую струной, и в этой прямой линии было столько напряжения, что казалось, она вот–вот лопнет

–Саша — выдохнула она, коснувшись его плеча

Он резко развернулся, и в этом движении не было прежней мягкости, не было той привычной искры, даже горькой шутки, которая всегда спасала его от тяжёлых минут. Теперь в нём чувствовалась горечь — плотная, тяжёлая, как сгусток, в котором смешалась и злость, и боль, и полное бессилие что–то изменить

–Что? — бросил он, и в одном этом слове прозвучало столько усталости, что у Кати внутри всё сжалось

Она не стала подбирать правильные фразы, не стала говорить «всё будет хорошо» — потому что сейчас эти слова были бы ложью, а ему меньше всего нужна была ложь. Не думая, она просто шагнула вперёд и обняла его, крепко, но не до хруста, а так, чтобы он почувствовал: она здесь, она не отпустит. И он ответил на её объятия. Не как раньше, когда в этом жесте была уверенность и сила, когда он будто сам держал весь мир и мог удержать ещё и её. Сейчас он прижался чуть сильнее, словно хотел, чтобы она забрала эту боль себе, хотя бы каплю, хотя бы на минуту. Он был выше неё, и со стороны это выглядело особенно пронзительно: большой, сильный мужчина, который сейчас ломался, и маленькая Катя, которая пыталась удержать его одной только теплотой своих рук. И от этого зрелища становилось больно до кома в горле — не от жалости, а от того, как хрупко бывает даже самое крепкое. Они стояли так, не говоря ни слова, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых утешениях. Пусть он не верил, что станет легче. Пусть не хотел ни прощать, ни забывать. Но прямо сейчас он знал: он не один