Роковая судьба: вопреки всему

В последнее время Джокер будто растворялся в воздухе. То обещал: «Сегодня точно увидимся», а потом сообщение: «Прости, дела». То Марина приходит к нему — а он занят, смотрит куда–то сквозь неё, будто мысли его где–то далеко. Звонки повисали на втором гудке, сообщения читались, но ответы приходили спустя часы, когда уже и спрашивать не хотелось. И это не было равнодушием — в этом было что–то хуже: будто он держал в себе какую–то тяжесть и не знал, как её сбросить, не задев тех, кто рядом.
Неделю назад Марина не выдержала. Решила: хватит ждать, надо просто увидеть его. Но не успела он снова пропал, но вот однажды он сам пришел прямо в отдел, но нашла его у кабинета Кати. Они о чём–то говорили — не громко, не эмоционально, но в самой этой сдержанности было напряжение, как в туго натянутой струне. Катя держалась отстранённо, ровно, профессионально, будто перед ней не старый знакомый, а свидетель по делу. Когда Марина подошла, Катя как раз положила папку на стол, будто этим жестом ставила точку в разговоре

–Я в порядке — коротко сказала она, будто отвечая на какой–то невысказанный вопрос. –Вон Марина уже пришла — и чуть кивнув им обоим, вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь так тихо, что этот тихий щелчок прозвучал громче любого хлопка
–Привет — Джокер тут же повернулся к Марине, привычно чмокнул её в щёчку, но в этом движении было что–то торопливое, будто он хотел сразу закрыть неловкость своим обычным теплом
–Ты чего пришёл? — спросила Марина, не пряча настороженности. Она не хотела устраивать сцен, но и притворяться, что не замечает, тоже не могла
–Тебя проведать — ответил он, чуть улыбнувшись, но улыбка не дотянулась до глаз
–Скорее Катю — Марина смотрела на него прямо, без истерики, просто как человек, который устал собирать кусочки пазла из чужих недомолвок
–Ты опять что ли? — он чуть нахмурился, не от злости, а от усталости, будто этот разговор уже крутился у них где–то на фоне, и он надеялся, что в этот раз обойдётся без него
–Не «опять» — спокойно сказала Марина, скрестив руки на груди. –Просто я вижу, как ты пропадаешь. Как ты говоришь: «Всё нормально», а сам стоишь и смотришь в одну точку. И сегодня ты пришёл не ко мне. Ты пришёл к ней

Джокер помолчал, провёл ладонью по затылку, будто пытался стряхнуть с себя это напряжение

–Да, пришёл к ней — наконец признался он, не отводя взгляда. –Не потому что... не потому что тянет обратно. А просто узнать как она, сама же знаешь через что она прошла
–А вот скажи честно, ты её до сих пор любишь? — Марина не могла задать такой вопрос словно чувствовала

Джокер будто запнулся на ровном месте, хотя не сделал ни шага в сторону. Он не остановился, не замер, но внутри у него что–то дёрнулось — так дёргается провод, когда по нему пускают ток. Марина почувствовала это даже без слов. И сразу пожалела, что спросила. Но было поздно

–Марин успокойся — тихо, но твёрдо сказал он, глядя на неё. –Давай потом поговорим, мне надо идти

Как он появился так и ушел. Ближе к вечеру Джокер сидел за рулём своей машины — усталый, с тяжёлыми веками, будто последние дни вытягивали из него силы капля за каплей. Рядом, на переднем сиденье, развалился Шрам — смотрел в окно, постукивал пальцами по двери, будто не знал, куда деть эту свою вечную энергию, и наконец не выдержал

–Вот скажи, Джокер, надо это тебе? Ты же с Мариной
–К чему это? —  Джокер даже не повернул головы, только крепче сжал руль, будто хотел выжать из него хоть каплю ясности. Он и правда был вымотан — не физически, а той самой внутренней работой, когда ты всё время начеку, когда каждое «вроде бы всё спокойно» звучит как «жди подвоха»
–Да просто интересно, как Марина реагирует на то, что ты таскаешься возле Катьки. Бабы страшны при ревности, сам знаешь

Джокер наконец посмотрел на него — и в этом взгляде не было злости, была только сталь. Та самая, из–за которой люди вокруг переставали шутить и начинали слушать

–Ты знаешь, почему я это делаю — голос у Джокера звучал ровно, без надрыва, но так, что спорить сразу не хотелось. –Ты забыл, что этот урод делал с Катей?

Шрам чуть нахмурился, будто пытался спрятать за этим недовольством то, что на самом деле он всё помнит. Он тем более своими глазами видел

–Так они уже разведены, да и по суду он не приближается к ней. Есть график, есть опека. Все под контролем
–А я не верю ему — коротко отрезал Джокер. –Не верю, что он просто возьмёт и исчезнет. Такие не исчезают. Они ждут, пока все расслабятся

Шрам помолчал, потом кивнул — не потому что хотел согласиться, а потому что знал: Джокер не из тех, кто паникует на пустом месте. Его отношение к Кате действительно было совершенно другим. Может то что было не ушло от его сердца, но он точно не собирается её бросать. Ее слезы были его слабостью всегда до самого конца, и хватала лишь одной слезинки чтобы он сделал все лишь она снова задышала полной грудью

***

Наступила весна. Тёплая, щедрая, будто сама природа решила: хватит холодов, хватит серых дней — пора дышать полной грудью. Солнце грело по–новому, не обжигающе, а ласково, и даже город казался другим — не угрюмым, а живым, будто стряхнул с себя зимнюю усталость. Этой весны Кате не хватало давно. Не просто тепла, а ощущения, что лёд наконец–то тронулся, что впереди — не борьба за каждый спокойный день, а просто жизнь. Джокер по–прежнему присматривал за ней. Не навязчиво, не бросаясь в глаза, но Катя замечала: его машина иногда мелькала неподалёку, он как бы случайно оказывался рядом, если маршрут её смены проходил через не самые благополучные районы; звонил Шраму, чтобы тот «просто глянул, всё ли тихо». И это уже не было похоже на чувство вины — это было обещание, которое он дал себе и никому больше: она не останется одна, если тень прошлого вдруг потянется к ней снова. А вот отношения с Мариной у него явно надломились. Это чувствовалось даже в их утренних разговорах — тех самых, где раньше хватало полуслова и улыбки, а теперь между фразами повисали тяжёлые паузы

–Ну что я прощен? Или ты все еще сердишься? — только что вышел он из душа

Марина сидела на краю кровати, застёгивала туфли и смотрела на него так, будто пыталась разглядеть за привычной ухмылкой того человека, которого она когда–то узнала

–Саша а ты сам как думаешь? — голос у неё был не злым, а усталым — таким, когда уже не хочется кричать, потому что крик ничего не меняет. –Ты сам не видишь, как себя ведёшь? Неделю назад я узнаю от Кати, что ты приходил к ней на смену, а ко мне когда ты в последний раз приходил? И только не говори, что это из–за Богдана. Они развелись зимой, а уже весна. А в день, когда я переезжаю к тебе с вещами, вместо того чтобы провести вечер со мной, ты уезжаешь непонятно куда на всю ночь и приезжаешь только под утро
–И что? — Джокеру совершенно не нравился этот тон. Он не хотел чувствовать себя виноватым за то, что считал правильным. –Я тебе объяснял: моё отношение к Кате, я просто хочу чтобы у неё все было хорошо. Это что плохо?
–Может, ты уже отстанешь от неё! — Марина честно злилась, и в этой злости было столько обиды, что она сама её не узнавала. Но молчать уже не могла. Она видела, что отношение Джокера к Кате было совершенно другим: он был готов бросить всё, отменить любые планы, перечеркнуть любые договорённости, если вдруг с Катей что–то пойдёт не так. И от этого становилось не просто обидно — становилось страшно: а есть ли в этом мире место для неё самой?
–А давай ты не будешь лезть в мои дела! — вырвалось у него резко, жёстко, и он тут же пожалел об этом, но слово уже повисло в воздухе, тяжёлое и неуместное, как камень посреди комнаты

Марина замерла на секунду, будто пытаясь удержать внутри ту самую дрожь, которая приходит, когда тебя отталкивают не чужими руками, а своим же голосом. Потом медленно кивнула, будто ставила точку

–Поняла — тихо сказала она, и в этом «поняла» не было ни слёз, ни упрёков — только горькая ясность человека, которому только что показали границы. –Мне на работу пора

У Кати сегодня был выходной. Марина относилась к Кате по–доброму, без зависти, без скрытого напряжения. Она видела в ней не соперницу из прошлого Джокера, а сильную, уставшую, но не сломленную девушку, которая каждый день заново училась дышать свободно. И потому, когда день вдруг пошёл наперекосяк, Марина первой почувствовала: это не просто очередное дело. Это что–то, что ударит по всем.
А день ударил резко, без предупреждения. В отделе поднялся шум, папки летали из кабинета в кабинет, телефоны трезвонили без остановки, и уже к обеду все, кто хоть что–то значил в следственной группе, собрались в одном кабинете. Дело Рокитина — крупного бизнесмена, чьи интересы пересекались с интересами половины города — вдруг оказалось не просто «ещё одним убийством». Оно оказалось делом, где главным подозреваемым значился Джокер

–Очередной раз пытаетесь на меня что то повесить? — Джокер сидел напротив майора, спокойный внешне, но в глазах у него была сталь, которая появлялась только тогда, когда его загоняли в угол. –В этом городе что, один «гелик»? Ещё раз вам повторяю: я не имею никакого отношения к убийству Рокитина! У меня даже мотива не было!
–Нет, у тебя был мотив — холодно отрезал Карабицын, листая бумаги так, будто каждое слово там уже было приговором. –Например, устранить конкурента, чтобы потом выкупить бизнес у его вдовы намного дешевле. Схема старая, но рабочая
–И алиби у тебя нет вот в чем проблема — добавил Скворцов, не глядя на Джокера, будто уже мысленно ставил галочку напротив его фамилии
–Есть! — твёрдо выдал Джокер, и в этом «есть» было столько уверенности, что на секунду даже Карабицын замер

Все трое ждали, что он скажет дальше. Ждали имени, адреса, времени, чего–то, что можно было бы проверить, зацепиться, подтвердить или опровергнуть. Но Джокер молчал. Он не собирался говорить, где был ночью. Он перевёл взгляд на Марину, выдохнул, будто пытался найти в её глазах хоть каплю понимания, и тихо произнёс:

–Вчера вечером я был кое с кем — не мог он сказать именно с кем, точно не про Марине
–С кем? Кто это может подтвердить? — тут же спросил Карабицын, наклоняясь вперёд, будто боялся, что Джокер сейчас заберёт свои слова обратно

Джокер отвёл взгляд. Он не собирался называть имя. Ни при них, ни при Марине. Не потому что стыдился, а потому что знал реакцию девушки

–Саша, ну что ты молчишь?! — не выдержала Марина. В её голосе не было истерики, только отчаяние человека, который видит, как рушится всё, что они пытались построить. –У тебя есть алиби или нет?!
–Солнцева! — Карабицын в секунду ударил ладонью по столу, и звук этот прозвучал как выстрел. –Я просил тебя закрыть рот! Выйти отсюда!
–Я никуда не уйду! — Марина даже не вздрогнула. Она стояла прямо, сжав кулаки, будто готова была драться за каждое слово
–Может в камеру? — спокойно, почти равнодушно бросил Джокер, глядя прямо на Карабицына. Он не собирался сдавать того, кто был с ним. Даже ценой собственной свободы

Его увели. Не грубо, но твёрдо — так, как уводят тех, кто слишком много значит и слишком много знает. Дверь за ним закрылась, и в комнате повисла тишина, тяжёлая, липкая, будто воздух стал густым. Марина не знала что делать, ей нужно было знать с кем он был и к чему эта скрытность и как назло у Кати выходной, а все знали что та не берет трубку во время выходных. И тогда она поехала к отцу. Не за утешением, а за тем, кто мог хоть что–то сделать. Рыжов, хоть и не хотел помогать Джокеру, но он знал: в этом городе есть один человек, который видит всё раньше полиции и знает больше любого прокурора. Ворон. И вот они уже стояли на веранде его коттеджа — огромного, тихого, будто спрятанного от всего города за высокими заборами и вековыми деревьями. Воздух здесь был другим: густым, спокойным, будто даже ветер знал, что тут не принято шуметь. Ворон сидел в кресле, не спеша, будто время для него текло иначе, и слушал, как Рыжов сбивчиво выкладывает всё: про задержание, про отсутствие алиби, про то, как Джокер отказался называть, где был

–Алиби у Джокера нет — закончил Рыжов, и в этой фразе было столько обречённости, что Марина почувствовала, как внутри всё сжимается
–Алиби есть — спокойно сказал Ворон, не глядя на них, будто эта информация была такой обыденной, что не стоила лишних эмоций. –Но об этом я бы хотел с тобой поговорить без Марины
–Марина останется — твердо выдал Рыжов
–Ну как знаешь — чуть пожал плечами Ворон. –Джокер был полдня у меня. Мы с ним решали финансовые вопросы по покупке предприятия «Дары Посейдона»
–Но он же от вас ушел — не понимала Марина, цепляясь за эту деталь, как за соломинку
–Ну ушел, ну не совсем
–Так мы спрашиваем про вечер — вмешался Рыжов, голос у него стал жёстким, отцовским. –Убийство тогда было совершенно
–Марине это не понравится — хмыкнул Ворон, будто заранее знал, какой будет реакция
–Я сама решу, что мне нравится, а что нет — резко сказала Марина, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. –Говорите

Ворон посмотрел на неё внимательно, будто оценивал, выдержит ли она правду. Потом медленно кивнул:

–Он был с Катей
–Как это? — Рыжов удивлённо выдохнул

А Марина просто замерла. Мир на секунду будто остановился: не было ни веранды, ни ветра, ни тяжёлого взгляда Ворона — только эти слова, которые повисли в воздухе, как камень, брошенный в спокойную воду

–Если ты заметил, то после развода с этим неудомком возле Емельяновой часто стал находиться Джокер — спокойно продолжил Ворон, будто объяснял простую арифметику. –Так вот, и вчера не было исключением
–Что они делали? — спросила Марина, и голос её звучал странно — ровно, без истерики, будто она боялась, что если добавит хоть каплю эмоций, то просто рассыплется
–Если ты думаешь что между ними что то есть, то, нет — Ворон чуть наклонил голову, будто пытался подобрать слова, которые не ранили бы сильнее, чем нужно. –Просто Джокер, мягко говоря, заботится о ней. Но по–своему

Марина не остановилась и все же с Димой они нашли настоящего убийцу после чего выпустили самого Джокера. Джокер вернулся домой, когда в квартире уже пахло не их общим уютом, а чем–то чужим — будто воздух успел пропитаться тишиной и чужими решениями. Он ещё на пороге почувствовал: что–то сломалось окончательно, не треснуло, а именно сломалось, и склеить это словами уже не выйдет. В коридоре стоял чемодан Марины, та собирала свои вещи

–А чё происходит? — Джокер стоял в дверях

Девушка взяла чемодан в руки уже подойдя к мужчине

–Саш, ты знаешь — тихо сказала она. –Я только сегодня окончательно поняла, что мы не можем быть вместе. Ты ведь начал со мной встречаться лишь чтобы забыть Катю

Он хотел сразу возразить, привычно отмахнуться, сказать: «Ты опять придумываешь», но слова застряли где–то в горле. Потому что в её словах было столько правды, что от неё не отмахнёшься

–Ты сейчас это о чем? — голос прозвучал глухо, будто он сам не узнавал его
–Только не лги сам себе — она чуть наклонила голову, будто пыталась разглядеть в нём того Сашу, которого знала раньше. –Я видела с самого начала, как ты смотрел на неё. Даже спустя время ты не смог её забыть. Ты постоянно ищешь встречи с ней, тем более когда она развелась. Ты до сих пор её любишь

Джокер слушал, и с каждым её словом внутри что–то обрывалось. Не от обиды, не от злости, а от того, что она назвала вещи своими именами — и он вдруг сам увидел всю картину целиком, без оправданий и без красивых слов. Да, он пытался забыть. Да, он цеплялся за Марину, как за шанс начать заново. Но каждый раз, когда он делал шаг вперёд, его тянуло оглянуться. И не просто оглянуться — а вернуться. И сейчас, стоя перед Мариной, он вдруг понял: он не имел права так с ней поступать. Не имел права прятаться за её теплотой, пока в груди всё ещё жило другое чувство

–Но вы все равно не будете вместе — Марина будто прочитала его мысли, и в её голосе не было злорадства, только спокойная уверенность человека, который принял тяжёлое решение. –У неё ребенок от другого. Я поняла, какой человек Катя. Она человек правды и чести, а ты вот нет. Вы не будете вместе

Она поставила чемодан у двери, будто этим жестом ставила точку

–Знаешь, а ты права — вдруг тихо сказал Джокер. Он не пытался спорить, не пытался оправдаться. Просто кивнул, будто сам только сейчас понял, что это чистая правда. –Но только в том, что я всегда любил Катю и люблю до сих пор. Я пытался её забыть но не смог. И все равно наступит тот день и мы вновь будем вместе

Марина чуть улыбнулась — не горько, не зло, а так, будто отпускала что–то тяжёлое и наконец–то могла вздохнуть свободно

–Если так будет, то я лишь вам пожелаю счастья — спокойно сказала она. –Но и обидеть её не дам, она и так слишком много настрадалась

Она открыла дверь, взялась за ручку чемодана, но на секунду задержалась, будто хотела сказать что–то ещё. Потом просто посмотрела на него — в последний раз, без боли, без упрёка, просто как на человека, с которым они прошли какой–то кусок пути и теперь расходятся. Теперь она ушла. Джокер остался стоять посреди пустой прихожей. Чемодан исчез, шаги затихли на лестнице, а тишина в квартире стала оглушающей. Он прошёл в комнату, сел на край дивана, провёл ладонями по лицу, будто пытался стереть с себя этот день, этот разговор, эту правду, которая теперь лежала между ними, как камень. Но от неё нельзя было избавиться. И не нужно было. Потому что впервые за долгое время он перестал врать себе