Роковая судьба: вопреки всему

Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и незаметно подкралась осень. Сначала она это было не ясно: то солнце чуть дольше задерживалось в окнах, то с карнизов падали тяжёлые капли, разбиваясь о подоконник, так и закончилась зима как за ней пришла весна, после лето а вот и сама осень. А потом вдруг всё разом изменилось: воздух стал прозрачным и звонким, постоянные дожди, а город будто сбросил тяжёлое серое пальто. Катя сидела у окна, держа на руках Мию, и смотрела, как по двору бегут ручьи, и лишь тихий дождь. В комнате пахло тёплым молоком, детской присыпкой и свежим хлебом — Богдан по утрам теперь обязательно заходил в пекарню, зная, что Катя любит этот запах, этот маленький кусочек обычной жизни.
Она была в декрете, и дни её выстроились в чёткую, предсказуемую рутину. Пробуждение Мии, кормление, купание, прогулка в той самой коляске, которую подарили коллеги, потом снова кормление, тихий час, стирка, глажка, снова кормление... И так по кругу, день за днём. И в этом круговороте не было ничего плохого — напротив, в нём было столько нежности, столько крошечных, но бесконечно важных моментов, что иногда у Кати перехватывало дыхание от этой тихой, домашней красоты. Богдан уходил на работу рано, когда рассвет только начинал серебрить крыши, и возвращался вечером, усталый, но с этой своей спокойной улыбкой, которая говорила: «Всё хорошо, мы справляемся». Ему нравилось, что дома его всегда ждут, что Катя постоянно рядом, что Мия узнаёт его шаги ещё до того, как он откроет дверь. Он с радостью брал дочку на руки, качал её, шептал какие–то свои, только им двоим понятные слова, и в эти минуты на его лице появлялось такое выражение, будто он наконец нашёл то, ради чего стоило жить. И Катя радовалась этому его счастью. Правда радовалась. Но по вечерам, когда Мия засыпала, а Богдан утыкался в ноутбук, разбирая рабочие письма, внутри у Кати что–то тихо ныло, будто какая–то струна была натянута чуть сильнее, чем нужно. Ей становилось тесно в этой рутине. Не потому, что она не любила свою дочь — она любила её до дрожи, до слёз, до того, что сердце сжималось от одного только взгляда на эти крошечные пальчики. Но эта бесконечная череда дней, где каждый был похож на предыдущий, начинал давить. Она ловила себя на том, что смотрит в окно и думает: «А что там, за этим двором? Что происходит в мире, где люди спешат, решают проблемы, спорят, раскрывают дела?»

Иногда она ей приходили сообщения от Арины, короткие, но такие родные, а Катя же улыбалась, отвечала что–то лёгкое, но внутри всё сжималось от тоски по тому времени, когда она была не просто мамой, не просто женой, а Емельяновой — оперативником, тем человеком, который мог взять ситуацию под контроль, который не боялся темноты, не боялся идти туда, где опасно, потому что знала: она нужна. Однажды вечером, когда Богдан уже спал, а Мия тихо посапывала в своей кроватке, Катя сидела на подоконнике смотря в окно. Осень ворвалась в лёгкие холодным, но уже не злым воздухом. Город внизу мерцал огнями, где–то далеко слышался смех, где–то — звук закрывающейся двери, чья–то жизнь продолжалась, текла, менялась

–Ты чего не спишь? — тихо спросил Богдан, появляясь в дверях, кутаясь в тёплый халат. –Поздно же

Катя пожала плечами, улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась лёгкой, не выдала той тяжести, которая вдруг навалилась:

–Думаю
–О чем? — он словно хотел контролировать её каждый шаг
–Да так — не хотела даже она с ним об этом говорить как встав ушла в комнату. –Иди спать, завтра тебе на работу

Их отношения словно стали холоднее чем раньше, он тянулся к ней за объятиями как она просто вставала уходя, не было не поцелуев. Ничего. Лишь её мысли которые не давали ей спокойно спать. На работе же появился новый участковый вместо Тельцова, Хвостов Андрей Викторович но тот ещё тип и с Ариной у него сразу не заладились отношения. В отделе было шумно, но этот шум был неправильным — он не звенел азартом погони, не гудел от предвкушения разгадки. Он был нервным, дёрганым, будто все ходили по комнате, натыкаясь друг на друга, и никак не могли найти ту самую точку, с которой всё начнёт складываться

–Где улики? Где всё, а?! — голос его прогремел так, что в соседнем кабинете кто–то уронил ручку, и звук этот прозвучал в тишине оглушительно

Майор, стоявший ближе всех к подполковнику, чуть втянул голову в плечи, будто хотел стать меньше, незаметнее. Он знал: сейчас не помогут ни отчёты, ни доклады, ни «мы делаем всё возможное»

–Ну, Роман Евгеньевич, мы делаем всё возможное — тихо, но твёрдо повторил майор, стараясь не отвести взгляд
–Возможное, да, конечно — процедил подполковник, резко проводя рукой по седеющим вискам, будто пытался стереть эту усталость, эту злость на собственную беспомощность. –Вот Емельянова бы всё сразу решила. У неё это... чутьё было. Как у собаки по следу

В комнате повисла неловкая тишина. Все знали, о ком речь. Все скучали. Но сказать «она в декрете» казалось каким–то предательством, будто этим они оправдывали свою собственную неудачу

–Она же сейчас в декрете — всё–таки тихо вставил Вьюгин единственный из всех, почти шёпотом, будто боялся разбудить гнев подполковника снова
–Да знаю я — резко бросил Завьялов, и в этом «знаю» было столько горечи, что все невольно опустили глаза. –Знаю. Но от этого не легче. Она бы уже раскрыла это дело с Гордеевой

Ещё недавно Катя бегала по этим коридорам, занималась документацией, выезжала на вызовы, а теперь её не было, и казалось, будто из отдела вынули какую–то важную деталь, без которой механизм работал со скрипом и постоянно заедал. Когда майор покинул кабинет за остальными после совещания Завьялов все же набрал номер Емельяновой. Он слушал гудки, но на четвёртом гудке она ответила. Голос у неё был тихий, будто она старалась говорить так, чтобы не разбудить Мию

–Да?
–Емельянова, ты сейчас занята? — давно же не слышал её голос подполковник. –Могла бы подъехать в отделение?
–Ну только если после трех — тихо сказала она, и в этом «могу» было столько тепла, столько готовности помочь, что у подполковника вдруг стало легче дышать

После Завьялов положил трубку и ждал прихода Емельяновой. Сама же Катя смогла уйти только когда её отец пришел к ней, Богдан был на работе хорошо все же её отец решил сегодня навестить свою внучку. Странно звучит ведь она ещё совершенно молода даже 30 ей не было, да какой там 27 даже не было, 25 лет только неделю назад исполнилось, как она и сказала после трех уже в кабинет постучали — тихо, но твёрдо, по–катински: не робко, не выжидающе, а так, будто человек знает, что его ждут. Подполковник вскинул голову, и лицо его, ещё минуту назад угрюмое и уставшее, вдруг словно помолодело на несколько лет. Он резко встал, чуть не опрокинув стул, шагнул к двери и распахнул её

–Кать! — выдохнул он и, не раздумывая, обнял её крепко, по–отечески, так, как обнимают тех, кого не просто ценят, а по кому скучают. –Ну наконец–то. Заходи, заходи

Катя улыбнулась, но улыбка вышла немного натянутой: она чувствовала на себе взгляды всех, кто был в отделе, — взгляды, в которых читалось и облегчение, и надежда, и тихое: «Ну, теперь–то всё пойдёт». Она прошла внутрь, села напротив подполковника и вдруг поняла, что чувствует себя здесь... на своём месте. Как будто и не было этих месяцев декрета, как будто она просто выходила на пять минут за кофе и вот вернулась

–Ну как ты? Рассказывай — Завьялову вправду было интересно как жила все эти месяцы Емельянова
–Не плохо — кивнула она, честно ей было здесь спокойнее намного чем дома с мужем
–Как Мия?
–Расстет — улыбка на её лице сияла ярче всех словно так же как и впервые месяца её работы в Питере

Сначала он, как и положено, стал расспрашивать про Мию: как спит, как ест, не мучают ли колики, не холодно ли ей по вечерам. И Катя рассказывала, и в голосе её звучало то самое тихое, домашнее счастье, которое появляется, когда говоришь о своём ребёнке. Она рассказывала, а сама замечала, как подполковник слушает, кивает, иногда хмурится, будто готов прямо сейчас поехать и утеплить все окна в её квартире, лишь бы Мие было тепло. А потом он перешёл к сути. Не сразу, не в лоб, а как будто случайно, между делом, но Катя знала этот его приём: сначала дать человеку выдохнуть, почувствовать себя спокойно, а потом уже бить точно в цель

–Не думала вернуться на работу? — спросил он, глядя не на неё, а на доску с фотографиями, будто боялся увидеть в её глазах отказ раньше времени

Катя чуть не рассмеялась, но смех застрял где–то в горле, потому что вопрос был вовсе не смешным

–Так я и знала — тихо сказала она, чуть наклонив голову. –Глупый вопрос. Хотела бы, конечно. Вы же знаете, что я не могу без моей работы. Но не могу. Дочку с кем оставить? Тем более у меня ещё декретный отпуск.
–Да я понимаю всё, не стал бы тебя дёргать — подполковник наконец посмотрел на неё, и в его взгляде было столько усталости и надежды одновременно, что у Кати сжалось сердце. –Но ты же знаешь, как они тут работают... ели как. Только ты с Гордеевой тут и всё. Без тебя всё сыпется
–Да всё я понимаю — прошептала Катя, теребя край рукава, будто пыталась найти в ткани ответы на вопросы, которые её мучили. –Но дочку же не могу оставить
–А садик? — он ухватился за эту мысль, как за соломинку
–Ой, да какой садик? Ей и трёх нет. Куда её туда?
–А Богдан не может с ней сидеть? Или отец твой?
–Ну, у них же работа — Катя говорила это не чтобы оправдаться, а чтобы самой себе напомнить: у всех своя жизнь, свои обязанности, и нельзя просто взять и переложить свою ответственность на других
–А чем твоя работа хуже? — голос подполковника стал жёстче, но в этой жёсткости не было упрёка — только признание её ценности. –Она важнее всех других. Сама же знаешь

Катя кивнула. Знала. И от этого было ещё тяжелее

–Ну так что? Вернёшься? — он подался вперёд, будто хотел этим движением подтолкнуть её к нужному ответу
–Ну не знаю... — она опустила глаза, потому что боялась, что он увидит в них не только сомнения, но и ту самую тоску по работе, которая иногда накатывала на неё посреди дня, когда Мия спала, а квартира становилась слишком тихой
–Ты подумай — уже мягче сказал он, откинувшись на спинку стула и глядя на неё с той самой отеческой теплотой, которая всегда заставляла Катю чувствовать себя защищённой. –Всё обдумай хорошо. Твоё место всегда тебя ждёт. Всегда
–Хорошо — тихо ответила она. –Я подумаю

Они ещё немного посидели, он показал ей материалы по делу, рассказал, где они застряли, и Катя, сама того не замечая, начала подмечать детали, складывать их в голове, предлагать варианты — так, как делала это раньше, на автомате, потому что это было частью её самой. И когда она выходила из кабинета, все смотрели на неё так, будто уже видели её снова в строю, будто её возвращение было лишь вопросом времени. Она свернула к знакомому кабинету, где всегда пахло кофе, старой бумагой и чем–то неуловимо мужским — то ли одеколоном Скворцова, то ли просто духом мужской собранности, которая тут была в порядке вещей. Постучала — не громко, не властно, а как стучат, когда хотят напомнить о себе, но не хотят навязываться:

–Тук–тук. Можно?

Егор сидел, склонившись над папкой, и при звуке её голоса резко вскинулся, будто его ударило током. В следующую секунду он уже стоял, а Катя даже не успела понять, как оказалась в его крепких, по–дружески бесцеремонных объятиях — он приподнял её, чуть оторвав от пола, и тут же поставил обратно, будто боялся, что она рассыплется, если держать дольше

–Катька! — выдохнул он, и в этом одном слове уместилось всё: и радость, и облегчение, и тихое «мы скучали». –Какие люди — и без охраны!

Скворцов, который до этого хмуро пялился в монитор, будто пытался взглядом заставить компьютер выдать нужную зацепку, повернул голову, прищурился, будто не верил своим глазам, а потом расплылся в той самой широкой, немного кривоватой улыбке, которая у него появлялась только в моменты настоящего, неподдельного удовольствия

–Ну надо же — протянул он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. –Сама Емельянова пожаловала. Ты как? Всё хорошо?
–Да, всё хорошо — кивнула Катя, чувствуя, как внутри потихоньку тает тот холодный комок сомнений, который она принесла с собой из разговора с подполковником. –Мия растёт, дома всё... спокойно
–Это главное — серьёзно сказал Егор, снова садясь, но уже не в ту напряжённую позу, в которой сидел до этого, а чуть свободнее, будто само её присутствие сняло с плеч часть груза. –Спокойствие — это сейчас самое ценное

Скворцов кивнул на стопку бумаг, лежавшую на краю стола, и чуть поморщился:

–А у нас тут одно дело... — он махнул рукой, будто хотел отмахнуться от него, как от назойливой мухи. –Такое, что хоть плачь, хоть смейся. Ни одной нормальной зацепки
–Да я знаю — тихо сказала Катя. –Завьялов мне уже всё показал. Пару мыслей накидала
–Вот видишь — оживился Скворцов. –Уже польза. Без тебя тут как без рук. То есть... — он запнулся, покраснел, будто вдруг осознал, что звучит слишком жалобно. –Ну, ты понимаешь.
–Понимаю — улыбнулась Катя
–Когда думаешь вернуться? — вдруг прямо спросил Скворцов, глядя на неё в упор, без всяких ужимок. –Завьялов предлагал?
–Предлагал — призналась она, опуская взгляд на свои руки, будто в них можно было найти правильные слова. –Говорит, место ждёт
–Правильно — твёрдо кивнул Егор, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая всегда помогала ей держаться, когда казалось, что всё летит в пропасть. –Возвращайся. Без тебя знаешь как... скучно. Не в смысле, что мы тут веселиться не можем, а... — он замялся, подбирая слова, и в итоге просто махнул рукой. –В общем, не то. Всё не то

Катя рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех прозвучал в кабинете как что–то очень правильное, как знак, что она всё ещё на своём месте, даже если сейчас её рабочее кресло пустует

–Да ладно вам — прошептала она, глядя на них обоих, на этих двух парней, которые никогда не говорили красивых слов, но всегда прикрывали спину. –Хотя все же рада вас видеть

Они переглянулись, будто смутились от этой её благодарности, и каждый занялся чем–то своим: Егор снова уткнулся в папку, Скворцов поправил монитор, будто тот стоял не так, как надо. Но в этой неловкости было столько тепла, столько негласного «ты своя», что Катя почувствовала, как внутри что–то окончательно встаёт на место. Она постояла ещё немного, посмотрела на этот привычный хаос из бумаг, пустых кружек, распечаток, на доску, где кто–то уже начал чертить новые линии, пытаясь соединить точки, и вдруг поняла: она не может сидеть дома. Не потому, что не любит Мию или не хочет быть с ней — а потому, что без этого, без этой суматохи, без этих людей, без возможности взять дело и распутать его, она потихоньку начнёт задыхаться. Она не умела сидеть без дела. Не умела просто ждать, пока жизнь случится где–то в другом месте. Её жизнь была здесь — в этих стенах, в этих разговорах, в этих недосказанных фразах, в этой работе, которая требовала от неё быть сильной, внимательной, собранной. Выходя из кабинета, она уже знала точно: вечером она поговорит с Богданом. Не чтобы поставить его перед фактом, не чтобы спорить или доказывать свою правоту. А чтобы вместе найти выход. Может, неполный день. Может, консультации. Может, что–то ещё, о чём они пока не думали. Но она вернётся. Обязательно. На проходной она остановилась у зеркала, поправила волосы, посмотрела на своё отражение. В глазах всё ещё пряталась усталость, но теперь в ней появилась и другая искра — азарт, предвкушение, то самое чувство, которое накатывает, когда впереди ждёт сложная, но важная работа

«Я не отказываюсь от тебя, Мия — мысленно прошептала она, будто дочка могла её услышать. –Просто я хочу, чтобы ты росла и знала: твоя мама умеет не только обнимать и петь колыбельные. Она ещё и горы может свернуть, если надо»

И с этой мыслью, тёплой и твёрдой одновременно, она вышла на улицу, где осенний ветер тут же взъерошил ей волосы, обещая, что впереди будет не просто день, а начало чего–то нового. Чего–то, где ей хватит места и для дочки, и для работы, и для себя