Глава 14.1 Зелёный клён (5)
Воспоминания Цзысяо были о каком-то пире бессмертных.
Среди зелёных гор и холмов мириады лепестков кружились в танце, напоминая снежинки, подхваченные ветром.
Паривший в небе Се Шии неторопливо спускался на землю. Его чёрные волосы струились, словно шёлк, а рукава наряда вздымались и колыхались подобно облакам.
Достигнув пика стадии Становления богом, он мог по своему желанию контролировать даже тайное царство. Остановить время внутри него для него было проще простого.
На застывшей сцене пира бессмертных царила атмосфера радости и гармонии. Сёстры из семьи Цзин, с их искусно уложенными пышными волосами были несравненно прекрасны; окружавшие их бессмертные гости поднимали тосты, веселились и наслаждались беседой.
Се Шии шёл вперёд. Белоснежные края его одежд оставались безупречно чистыми. Куда бы ни ступала нога мужчины, иллюзорный мир бесследно исчезал цунь* за цунем.
*Цунь – наименьшая единица в традиционной китайской системе измерения расстояний. С 1984 года цунь равен 1/30 метра ≈ 3,33 см.
Янь Цин:
– ...
Он только что вспоминал события прошлой жизни, произошедшие на озере Хэйшуй и земле падшего бога.
И вот, увидев Се Шии вновь, юноша невольно вздохнул про себя: этот человек действительно сильно изменился.
В детстве Се Шии был более холодным и неулыбчивым, чем сейчас, но в ту пору он походил на упрямого и гордого волчонка, намеренно окружавшего себя колючей бронёй отчуждения. И хотя он казался невозмутимым, можно было почувствовать, как внутри него бурлят живые чувства: радость, гнев, грусть и веселье.
Но с годами эта отчуждённость проникла в самые глубины его души и перестала быть лишь маской.
Понять ход мыслей Се Шии стало непосильной задачей.
Взгляд Янь Цина упал на меч в его руке. Меч Бухуэй был древним, могущественным оружием, пронзительно ярким и излучающим холодный блеск, подобно застывшему инею.
– Это ты? – спокойно спросил Се Шии.
Янь Цин на миг замялся, а после его мысли завертелись, и в голове возник план... Он притворился ошеломлённым до глупости, затем его глаза загорелись надеждой, а следом наполнились горячими слезами радости.
– Да-да-да, это я, бессмертный мастер! – воскликнул он. – Бессмертный мастер Дувэй, как же я рад тебя видеть! Я уж думал, мне суждено здесь погибнуть!
Никак не отреагировав на его игру в дурочка, Се Шии спросил:
– Как ты сюда попал?
Притворно рыдая, Янь Цин поспешно извлёк из рукава Будэчжи и, жалобно глядя на Се Шии, произнёс:
– Ох, бессмертный мастер, я столько натерпелся! Меня сюда силой затащил этот зверь. Я заблудился и просто бесцельно бродил тут, а потом обнаружил, что никак не могу выйти! Как же это злит!
Будэчжи:
– ...
Нетопырь молча изнывал от негодования.
С тех самых пор, как он узнал, что стоящего перед ним человека зовут Се Ин, он жалел, что не может превратиться в камень.
Се Шии убрал меч и, опустив глаза, скользнул холодным взглядом по этой парочке: хозяину и его слуге. Ничего не сказав, он продолжил свой путь вперёд.
Янь Цин, помня о своём образе, радостно поспешил следом, держа в руках Будэчжи.
– Бессмертный мастер, подожди меня! Бессмертный мастер, не оставляй меня здесь одного! Бессмертный мастер, как же мы теперь выберемся отсюда?
По-видимому, Се Шии вошёл в тайное царство Слияния с пустотой тоже с целью что-то найти.
У такого большого босса, как он метод перемещения по тайному царству сильно отличался от метода Янь Цина.
Уровень совершенствования Янь Цина сейчас был низок. Он только и мог что следовать за воспоминаниями Цзысяо и просматривать их одно за другим, полагаясь на чистую удачу в надежде отыскать нужную информацию.
Но Се Шии отличался от него.
Он был холоден и властен; воспоминания, которые его не интересовали, он просто уничтожал.
Янь Цин:
– ...
«Как жестоко. В этом и заключается разница?»
Прикидываясь незнающим, юноша спросил:
– Бессмертный мастер, эта дорога выведет нас отсюда?
Се Шии проигнорировал его.
Янь Цин послушно замолчал, прижимая к себе Будэчжи и оглядываясь по сторонам.
Следующие воспоминания касались жизненного опыта Цзысяо, связанного с убийством демонов и борьбе со злом. Цзысяо отличался вспыльчивым и нетерпеливым характером. Он часто использовал свою саблю Шидуй, чтобы устранять несправедливость в мире. Мужчина убивал вероломных, неправедных, бесчеловечных и неразумных людей. Он действовал смело и решительно, и, питая ненависть ко всякого рода злу, был подобен огню и ветру.
И этот непоколебимый, суровый человек, вероятно, лишь перед девушкой в аквамариновом платье был готов молча отступить от своих принципов.
Позже Янь Цин тоже узнал кто она такая.
Особу в лазурном наряде звали Цзин Жуюй, она была младшей дочерью главы школы Фухуа и имела старшую сестру-близнеца по имени Цзин Жучэнь.
Оба воспоминания Цзысяо, которые полностью просмотрел Се Шии, были связаны с Цзин Жуюй.
Там не было никакой глубокой любви, только две сцены под дождём.
В первой сцене Цзин Жуюй, укрываясь под бумажным зонтиком, стояла перед горной обителью Цзысяо. Края её платья украшала белоснежная вышивка, и в водяной дымке, которую пронизывал тусклый свет, её одежды напоминали бирюзовые волны, увенчанные морской пеной. Тонкие белые пальцы Цзин Жуюй сжимали ручку зонтика, а тело слегка подрагивало, словно лист, трепещущий на ветру.
Она бормотала что-то себе под нос, её зубы стучали от холода.
– Старший, сегодня мама снова меня ругала.
Мама сказала, что у меня злые помыслы, что я никогда не вкладываю душу в самосовершенствование. Она дала мне пощёчину, а затем громко отругала перед всеми старейшинами школы, растоптав мою репутацию на глазах бесчисленного множества людей.
Но я не знаю, что сделала не так. В каком месте мои помыслы злые?!
Я практикуюсь день и ночь, никогда не осмеливаясь расслабиться ни на мгновение... Неужели из-за слабого таланта и способностей, уступающих сестре, все мои усилия – лишь пустая трата времени?
Говоря это, глаза Цзин Жуюй покраснели.
– Почему? Почему?
Почему я родилась лишь немногим позже, но разница между нами столь огромна?!
Она, Цзин Жучэнь, – будущая глава школы Фухуа, любимица небес, предмет всеобщего восхищения. Её хвалят за мягкость, отзывчивость и природную грацию. А я в школе Фухуа – просто шут гороховый; мать и старейшины, все как один считают, что я и в подмётки ей не гожусь. Цзин Жучэнь, Цзин Жучэнь, почему эта Цзин Жучэнь, во всём так хороша?! Почему я должна терпеть такие мучения – почему?!
Перед жилищем Цзысяо росли зелёные клёны. С кончиков сочных изумрудных листьев срывались хрустальные капли дождя и падали в её волосы. Глаза Цзин Жуюй полностью покраснели. «Бам», она внезапно бросила зонтик и опустилась на колени посреди кленовой рощи. Её хрупкое тело походило на бабочку орошаемую дождём.
– Старший... – еле слышно всхлипывала она. – Старший, помоги мне, пожалуйста, помоги. Я действительно в тупике и не знаю, что делать. В школе Фухуа мне некому доверять. Мама и старейшины совсем меня не любят. Старший... Старший... умоляю, помоги мне.
Это воспоминание Цзысяо, поэтому и всё происходящее виделось его глазами. Он стоял в своей горной обители и молча наблюдал за рыдающей под дождем девушкой. Смотрел, как она закрывает лицо руками и беззвучно плачет, как чёрные шелковистые пряди волос мечутся по плечам. Такая слабая и несчастная.
В тот момент, кода она подняла голову, мелкий дождь скользнул по маленькой родинке на кончике её носа, точно такой же как у умершей в его памяти.
Даже жалобный дрожащий голос девушки перекликался со звонким смехом сестры из его воспоминаний.
Той маленькой девочки с двумя косичками и ясными глазами. Она босиком бежала к нему по горной деревушке, заросшей зелёными клёнами. В её глазах отражалась искренняя любовь, а мягкий смех походил на перезвон серебряных колокольчиков, когда она звала его: «Братец».
Его ладони были покрыты мозолями из-за того что он постоянно держал в руках саблю. Боясь поранить нежную кожу ребёнка, он обычно неуклюже оборачивал ладонь рукавом, прежде чем осмелиться прикоснуться к лицу сестры.
– Братец.
– Старший...
– Братец, ты наконец-то вернулся.
– Старший, помоги мне!
Глаза Цзысяо резко распахнулись, в них бушевала неистовая боль. Он выглядел свирепым и молчаливым; шрам на его лице был подобен упрямым корням, пустившим ростки в его теле. С детства он походил на злобного демона, и всякий, кто видел его, отшатывался в страхе. Лишь члены его семьи не знали ни страха, ни отвращения, встречая его тёплыми улыбками.
Но эту доброту он уничтожил своими собственными руками.
В ночь, когда он убил отца и мать, в ночь, когда перерезал весь свой род, казалось, он и свою душу искромсал множеством ножей. С тех пор каждую дождливую ночь пронизывающий холод проникал во все клеточки его тела сквозь эту тысячу ран.
...Всю жизнь он нес на себе груз содеянного.
... Всю жизнь его преследовал кровавый кошмар.
Зелёные листья клёна падали с деревьев, устилая землю.
Цзин Жуюй всё ещё плакала, закрыв лицо руками, но вдруг сквозь щели между пальцами увидела пару чёрных сапог, расшитых фиолетовыми грозовыми облаками. Она замерла, рыдания её постепенно стихли. Девушка медленно опустила руки, подняв взгляд в переполненный зелёными клёнами лес, где моросил косой дождь.
– Старший... – сказала она, приятно удивлённая.
Цзысяо молчал. Когда его лицо ничего не выражало, он выглядел свирепо, словно бог убийства. В его глазах не было гнева, но они всё равно внушали трепет. Его взгляд, устремлённый на Цзин Жуюй, был очень холодным, лишённым всякой любви или ненависти. Сквозь неё он не смотрел ни на кого другого.
Но мужчина всё же шагнул вперёд. Будто ходячий мертвец.
Цзин Жуюй радостно поднялась из грязи, протянула руку и крепко схватила Цзысяо за рукав. Обида ещё не сошла с её глаз, но из их глубины уже сочилась жгучая ненависть.
Подобно маленькой девочке, что с детской непосредственностью кокетничает перед старшим братом, она заканючила:
– Старший, помоги мне.
Помоги убить ту гадюку из школы Фухуа, что кличут божественно прекрасной.
Она презирает меня, ненавидит, мечтает отправить в ад – если не умрёт она, следующей точно погибну я. Старший, помоги мне, спаси меня.
Старший, помоги мне.
Старший?
Старший!
– Братец!
Кусочки кленовых деревьев разлетелись во все стороны.
Эта дождливая сцена так и осталась незавершённой. Картина застыла на последнем моменте, где Цзин Жуюй, склонившись, тянула его за рукав.
Весь кленовый лес замер в безмолвии. Цзысяо сжимал саблю Шидуй, его спина напоминала покрытый ржавчиной клинок: тупой и неподвижный.
***